Он молча распахнул передо мной дверь камеры. У нас есть несколько камер для преступников. Но их здесь никогда долго не держат. Перевозят в городскую тюрьму Старкона. Помедлив, я переступила порог. Здесь горели два факела, освещая небольшое голое помещение. С потолка свисали цепи с кандалами, к которым сейчас был приковал человек. Он стоял на коленях.
— Этого не может быть… — тихо произнесла я, невольно отступая. — Это неправда… Вы врете! Он не мог этого сделать.
Узник поднял лицо. На меня смотрел господин Зуварус. На нем не было его храмового одеяния. Белая, слегка измазанная рубаха с порванным воротом, темные штаны и сапоги. С левой стороны на губах запеклась кровь.
— Он не мог это сделать! — я повернулась к наагасаху. — Он — жрец! Он бы никогда не посмел…
Я осеклась под насмешливым взглядом наагасаха и неуверенно посмотрела на господина Зуваруса. Он глядел на меня с легкой виноватой улыбкой.
— Прости меня, — тихо произнес он.
Я не могла поверить.
— Нет-нет-нет… — лихорадочно шептала я, подходя к нему, — это не вы… не вы…
— Я очень виноват перед тобой, — печально произнес он, — очень.
Я задохнулась от душившего меня чувства неправильности.
— Вас кто-то подговорил? Вас наверняка обманули, — искала оправдания я.
Это принцесса! Она воспользовалась его добротой и наивностью. Но он отрицательно покачал головой. Цепи печально звякнули.
— Я сам.
Я поняла, что плачу. Он не мог! Не мог! У него нет ни одной причины.
— Но зачем, зачем?!
— Дитя мое, я так перед тобой виноват, — в его голосе была такая тоска. — Моя вина перед тобой тяжелее убийства. Я осмелился любить тебя.
Сердце остановилось, словно споткнулось и забилось как сумасшедшее. В легких кончился воздух. Я услышала что-то не то. Такого не может быть. Он жрец! Он всегда был добр ко мне. Но… Нет! Нет-нет…
— Тебе было шестнадцать, когда я увидел тебя впервые, — тихо продолжил он. — Юная, прекрасная… Я мог бы побороть плотское влечение, но твоя душа так завораживающе прекрасна, чиста и сильна, что я посмел оставить и взлелеять чувство нежной любви к тебе. Она охватила меня всего, — в его голосе была и вина, и необъяснимое счастье. — Я страдал и в тоже время был счастлив. Я достоин презрения за то, что я, жрец, посмел мечтать о подобном. Но я бы никогда не осмелился оскорбить тебя своим прикосновением. Я грешен, я нарушил клятвы, которые когда-то принес, и старше тебя почти на десять лет, поэтому все, на что я могу надеяться, это возможность защищать тебя.
В сердце загорелось что-то болезненное, в горле возник ком, а слезы текли не переставая. Он стоял передо мной на коленях, закованный, растрепанный… За то, что он сделал, его ждет смертная казнь. Если он меня любит, то неужели любовь ко мне должна приводить к смерти?
— Я мучился от того, что ты страдаешь, но все еще не мог предать свои клятвы, — продолжал он. — А потом тебя решили выдать замуж. Я не смог этого перенести. Твой отец не понимает твоей ценности и каждый раз пытается отдать зверю. Я пошел на убийство с полным осознанием того, что именно я совершаю, — покорно сказал он. — Ты бы освободилась от своих обещаний. Я помог бы тебе бежать и никогда не оставил, последовав за тобой. Нет, я бы никогда не прикоснулся к тебе. Я берег бы тебя как дочь, сестру, свое единственное сокровище. Я увез бы тебя туда, где никто не посмел смотреть на тебя свысока. Туда, где ты смогла бы обрести покой и никогда не плакала. Никогда. Только улыбалась.
Я закрыла лицо руками и плакала. Первый человек, который меня полюбил, и мне теперь так больно. Никто и никогда не сделал для меня такого. Он предал свои клятвы, замарал себя грехом убийства, чтобы попытаться подарить мне другую жизнь. И ничего за это не требовал.
— Почему я никогда не замечала… — всхлипывая, произнесла я. — Я настолько бессердечная…
— Ты не бессердечная, — он мне еще улыбался.
Как можно улыбаться тому, из-за кого ты потерял все?
— Когда-то я слышал легенду о падающей звезде. Я уверен, у тебя сердце звезды. Сердце звезды не похоже на сердце человека. Свет звезд холоден, а сами звезды так далеко, что не согревают. Но люди продолжают смотреть на них с восхищением, трудно поддающимся описанию. Но там, далеко-далеко звезды испепеляюще горячи. Ты такая же, твой свет вселяет в сердца восторг и любовь, но сама ты так далеко, что эти восторг и любовь не доходят до тебя, а твоя взаимность не может преодолеть расстояние. Тот, кто наблюдал тебя вблизи, видел тебя изнутри, навечно опаляется твоим жаром. Проблема в том, что ты так привыкла быть вдали и привыкла к тому, что твой ответный свет не доходит ни до кого, что уже не пытаешься ответить взаимностью. Так привыкла, что чужое восхищение не достигает тебя, что не замечаешь его и вблизи. Я был рядом, но не осмелился донести до тебя свои греховные чувства.
