Тиберий, привлеченный остроумными высказываниями Цецилии, посмотрел на нее по-новому и невольно залюбовался ее оптимистичной красотой. Девушка тотчас уловила интерес принцепса и, просияв, поцеловала его взглядом. У нее были теплые светло-карие глаза, которые умели ласкать жарче рук.
— Глядя на тебя в этой тонкой тунике, дорогая Цецилия, можно подумать, что ты приветствуешь не столько сердцем, сколько грудью, — заметила Маллония.
Тиберий невольно воззрился на белые шары блондинки с призывно торчащими сосками, осененные розовой дымкой прозрачной ткани. Хозяйка вожделенных украшений вновь одарила его своею несимметричной улыбкой. Тиберий посмотрел в ее теплые глаза, и его руки потянулись к изящному девичьему стану, но тут он заметил, что Маллония, закончив фразу, изменила позу, усаживаясь удобнее, и при этом расставила ноги, продемонстрировав ему такое зрелище, что он забыл о белокурой соблазнительнице и всех ее шарах. При этом Маллония жадно следила за взглядом Тиберия, будто не он подловил ее в пикантном ракурсе, а она уличила его. В конце концов ее магнетические глаза притянули его душу к себе, и он поднял взор. Бесстыдство позы контрастировало с ее глубоким взглядом, и Тиберий растерялся, не в силах оценить ситуацию. Но тут он услышал причмокивания и похрюкивания соседей, которые, отвлекшись от своих флейтисток, тоже разглядывали его красавицу в некоторых местах и кусали губы, стараясь спрятать сальные ухмылки. Обнаружив, возмущение принцепса этим коллективным созерцанием, Маллония снисходительно улыбнулась и снова сменила позу. Однако, добавив скромности внизу, она почти легла на Тиберия выскользнувшей из-под туники грудью. Поводом для такого маневра ей послужило розовое пирожное, которым она угостила собеседника. Правда, вместе с пирожным Маллония вложила ему в рот и свои пальчики, которые он, конечно же, облизал. После этого она слегка взвизгнула и, распрямившись, чинно воссела рядом. Цецилия загрустила и сникла, а вскоре вовсе пересела на ложе Цестия, расположившись рядом с хозяйкой дома, поэтому победительница могла снизить активность, убрать нагую грудь в "ножны" и от штурма снова перейти к осаде.
Тиберий понимал, что его дурачат, как подростка, но вино и эротические пляски рабынь мешали его разуму в борьбе за власть над телом. Однако главным фактором все же была особая притягательность девицы. Гордая осанка, претенциозность в речах контрастировали с чувственностью ее красоты, доступностью тела, сияющего матовым светом сквозь лиловую занавесь. Возникало безудержное желание овладеть этим средоточием явных и скрытых соблазнов, через тело проникнуть в душу и, подчинив чувства, восторжествовать над сознанием. Пристальный взор ее глубоких глаз, казалось, открывал ворота в цитадель души и манил мужчину в лабиринт чувств, где каждый поворот сулил россыпи сокровищ, но в тот же миг властная улыбка отстраняла скептицизмом. Она играла им, как мячиком, то отталкивая его, то привлекая.
— Я всю жизнь пыталась полюбить неординарного мужчину. Велика ли заслуга любить красивого и знатного, — развивала свою философию Маллония.
А Тиберий, глядя, как двигаются ее ярко накрашенные фигурные губы, думал о другом применении этого рта. Замирая под пристальным взглядом красавицы, он в разгоряченном воображении видел ее в той роли, о которой смачно рассказывал Цезоний. Ему страстно хотелось узнать, какими глазами она при этом будет смотреть на него, во что трансформируется надменность ее взгляда, чем обернется скептицизм уверенной в своей неотразимости красавицы. Он жаждал поставить ее на колени в прямом и переносном смысле, унизить физически и нравственно. Отчего возникало такое желание? Была ли фальшь в гордой позе этой женщины, которую хотелось разоблачить, или изъян образовался в душе самого Тиберия? А может быть, всему виною общая атмосфера пиршества, распаляющая естественные потребности до степени абсурда?
— Глядя на тебя, Тиберий, я испытываю чувство, будто только сейчас начинаю жить, — говорила красавица, и в ее расширившихся глазах блестками плясали лукавые купидончики, в упор расстреливающие свою добычу. А язвительная улыбка вопрошала: "Способен ли ты дерзнуть, чтобы обрести счастье, какого никогда не ведал, или же так и завершишь дни свои на холодном троне в пустоте одиночества?"
Тиберий боролся с ее проникающим взором, и у него не оставалось сил на поддержание беседы. Он обратил внимание на то, что женщина фамильярно назвала его по имени, однако не нашел лучшего ответа, чем промолчать.
