— Приветствую тебя, дочка, — как можно дружелюбнее сказал Тиберий, приблизившись к ложу больной.
Агриппина не шелохнулась, ее неподвижный взор упирался в потолок.
— Меня очень раздосадовал твой недуг, — неуверенно произнес он. — Я иногда бывал недостаточно любезен с тобою из-за твоей гнев-ливости. Но теперь понимаю, что твоя раздражительность являлась следствием расстройства здоровья. Впредь я буду сдержаннее.
Агриппина резко обернулась и ударила его взглядом по лицу. Тиберий поперхнулся еще непроизнесенными словами и смолк. Некоторое время они смотрели друг на друга. Потом он решил погладить ее по плечу, но не осмелился к ней прикоснуться. После долгих колебаний и внутренней борьбы у них получилось нечто вроде робкого рукопожатия. И тут Агриппина разрыдалась.
"Да ведь она всего лишь женщина, — сказал себе Тиберий и устыдился своей враждебности к этому несчастному существу. — И впрямь, ее можно пожалеть: трагически потеряла мужа, а теперь страшится за сыновей, которые остановились в шаге от трона, ибо этот шаг опаснее штурма высочайшей цитадели. Трон охраняет многоглавый цербер потустороннего мира, который разрывает на куски всякого, кто не окажется злее и коварнее его самого…"
— Успокойся, прошу тебя, — почти тепло сказал Тиберий и наконец-то решился отечески погладить ее по плечу.
Агриппина продолжала рыдать, но даже ее отчаянье было по-своему агрессивным, и Тиберий содрогнулся, наблюдая, какие силы таятся в этой женщине. Так продолжалось долго. Потом она заговорила, и на Тиберия посыпались упреки, излилась обида. Агриппина сравнивала себя с узницей, находящейся в моральном заточении. Следят за каждым ее шагом, жестоко преследуют всех, кто водит с нею дружбу, аристократы шарахаются от нее как от зачумленной, Августа неотступно преследует ее ненавистью.
Тиберий терпеливо слушал, зная, что мир с женщиной невозможен, если не дать ей выговориться. В чем-то он с нею соглашался, большей частью ее упреки казались ему необоснованными. Но он привык к несправедливости в свой адрес.
Олицетворяя собою государство, Тиберий нес ответственность за все несовершенство мироустройства. Правда, обвиняя его за дурное, люди не ставили ему в заслугу хорошее. Никто не ценит длительного мира в государстве, когда волнения затрагивают лишь окраины, да и там порядок водворяется почти без потерь, никто не хвалит принцепса за бесперебойное снабжение прожорливой столицы хлебом и другими продуктами, никто не отмечает безопасности италийских дорог, где умножены посты, никого не радует возрождение хозяйства провинций за счет снижения налогового бремени и борьбы с коррупцией магистратов.
Пока Тиберий предавался попутным размышлениям, Агриппина от слез и сетований перешла к делу. Обильно пожаловавшись на свою скорбную участь, она попросила у Тиберия разрешения взять себе мужа. Его лицо сразу утратило человеческую одухотворенность и сделалось непроницаемым для эмоций.
"Вот теперь все встало на свои места, — подумал он, — и даже не надо гадать, искренни ее слезы или нет, говорит ли в ней отчаявшаяся женщина или коварный политик. В любом случае это дело государственное. Увы, наше положение особое, мы не можем позволить себе быть мужчинами или женщинами, отцами или детьми".
Объяснять это своевольной матроне не имело смысла, поэтому Тиберий не дал никакого ответа и лишь слегка отодвинулся в сторону.
— Я в расцвете лет, я еще полна сил, мне тяжело одной, — стонала она.
Тиберий молчал.
— Найдется немало желающих взять в жены внучку Августа с детьми благородного Германика, — продолжала она.
В этих словах Тиберию вновь почудился намек на многочисленный заговор, но он не обронил ни слова, не повел глазом. В полной невозмутимости принцепс еще некоторое время посидел у ложа причитающей больной, а затем молча вышел.
"И все-таки, это была игра. Не отчаянье руководило ею, а злой умысел", — решил он по дороге домой.
После этого визита Тиберий окончательно уверился, что Агриппина — его враг по самой своей сути, по своей социальной природе. Даже не будь она столь властолюбивой, общественный статус заставил бы ее жаждать трона. К этому ее подстегивала и сама судьба. Ведь, размышляя о преемнике, Август больше симпатизировал Германику и лишь в угоду жене и исходя из общего состояния дел назначил наследником Тиберия, однако с условием, что он усыновит Германика. Почтенный возраст нового принцепса делал шансы мужа Агриппины на власть почти бесспорными, а любовь к нему народа и войска побуждала темпераментную женщину торопить события. И вдруг загадочная смерть Германика низвергла ее с самых высот в провал опалы, превратила в особу гонимую и униженную. Она с зубовным скрежетом должна была наблюдать восхождение Друза, Однако Фортуна вновь изменила полярность своих пристрастий и сделала сыновей Агриппины наследниками принцепса. Это был реванш за смерть Германика, сладкая месть ненавистному Тиберию! Но старик опять стал сопротивляться и с помощью своих клевретов взялся травить ее, уничтожать друзей, подруг и родственников. Разве при всем этом Агриппина могла быть лояльной к Тиберию?
