— Конечно, плебс в силу своей испорченности легче верит дурному, нежели хорошему. Но в данном случае большинство римлян вздохнуло с облегчением, убедившись, что правосудие не дремлет и гений принцепса по-прежнему хранит Город, незримо присутствуя на Форуме и в Курии.
Помолчав какое-то время, пока медлительный Тиберий усваивал сказанное, Сеян стал развивать свою мысль дальше.
— Однако, сколько ни руби стебли сорняка, поле не расчистишь, если не вырвешь корни. Вспомни, Цезарь, как много злоумышленников мы уже вывели на чистую воду, а напасть ликвидировать никак не удается.
— Не тех ловим?
— Да. Рассадник заразы — Агриппина и Нерон. Прости, Цезарь, что я так отзываюсь о твоих родственниках, но более молчать невозможно!
— Конечно, Луций, именно они вносят смуту. Их речи и едкие выпады против нас на общественных мероприятиях возмутительны. Но ведь это — только слова. В противозаконных деяниях мы их не уличили.
— Потому и не уличили, Цезарь, что наша бдительность все время их упреждает. Уничтожая пособников, мы обезоруживаем Агриппину в самый ответственный момент.
— Так это же отлично, Луций! Мы предотвращаем большое преступленье малым насилием, причем законным путем. Когда-нибудь наша дипломатичность будет оценена.
"Кем?" — скептически подумал Сеян. Он целиком помещался в своем времени, и ему были абсолютно чужды мысленные обращения Тиберия к потомкам или предкам.
Тем не менее, Сеян молчал, а его лицо оставалось непроницаемым для диагностики взглядом. Однако Тиберий все-таки научился распознавать настроение своего друга и соратника. В тот момент он понял, что Сеян не удовлетворен итогом разговора.
— Не стоит уподобляться в жестокости нашим врагам, дорогой Луций, — мягко сказал он. — Если столь эффективно действует острастка, будем и дальше пользоваться этим относительно безобидным методом борьбы с заговором.
Сеян насторожился. Обычно он угадывал желания принцепса и высказывал их вслух, если тот в силу своей щепетильности не хотел озвучивать их сам. А сейчас Тиберий взял инициативу на себя.
— Давай напишем послание сенату с благодарностью за раскрытие преступления, — продолжал принцепс, — а заодно приструним Агриппину с ее нагленком Нероном.
Через несколько дней в курии сенаторы читали письмо Тиберия, как всегда, пугающее их намеками и двусмысленностями. После многословных похвал бдительности и принципиальности отцов города следовали строки, сообщающие о страшном государственном заговоре.
Далее такие выражения как "козни врагов", "смертельная угроза", "тучи над головою принцепса" были замешаны в самых замысловатых сочетаниях. Сей текст мог соперничать с записями пророчицы Сивиллы и заключал в себе ребус для организации репрессий. Первоначальные похвалы сенаторам теперь выглядели авансом, поощряющим их для развертывания борьбы с настоящим заговором. Имен подозреваемых в царской грамоте не значилось, из чего следовало, что речь идет не о каком-нибудь очередном Сабине, а о самой Агриппине и ее Нероне. Это поняли все сенаторы, и оттого в Курии разразилась ошеломляющая тишина. Но что-то нужно было делать, и начались прения, в которых почтенные отцы-сенаторы напоминали пугливых кроликов, перебегающих от норки к норке.
Наконец, Азиний Галл инициировал ответ сената принцепсу, выдержанный в тонах унизительного подобострастия, который, однако, призывал правителя прямо указать персоны, вызвавшие его гнев.
Тиберий угодил в собственную ловушку и мысленно подверг ненавистного Галла всем казням, освоенным на необъятных просторах Средиземноморья. Однако Сеян его успокоил, объяснив, что главная цель достигнута: Агриппине брошен открытый вызов, и если она впредь посмеет сеять смуту, расправы ей не миновать. Дерзкий запрос Азиния Галла был оставлен без внимания, что само по себе служило суровым ответом.
Угрозы принцепса Агриппине и Нерону, которые ввиду их неопределенности можно было отнести и ко всем прочим римлянам, не остались в тайне от народа. Плебс негодовал и проклинал Тиберия, пугливо озираясь по сторонам. Этот страх перед соглядатаями и доносчиками стал новым явлением в палитре отрицательных эмоций столицы.
