Пришедший поприветствовать принцепса Калигула с наивно округленными глазами спросил:
— Дед, а почему ты раздумал идти в Рим?
После короткой паузы он коварно добавил:
— Стоики учат, что мудрецы никогда не меняют своих решений.
— Выше мудрецов стоят боги, — с тяжелой усмешкой пояснил Тиберий. — Я видел сон, в котором мне явился бог и указал обратный путь.
— А как он выглядел? — с озорным блеском в глазах уточнил Калигула.
"Ну и наглец!" — подумал принцепс, а вслух сказал:
— Увы, совсем не так, как ты.
— Значит, я лучше бога! — сострил Калигула. Затем, меняя тему, он со вздохом произнес:
— Жаль, что мы не войдем в Рим. Я так хотел увидеть бабку Антонию, — при этом он зажмурился от удовольствия, представив своих озорных сестричек.
— Можешь проведать Антонию, а потом возвратиться на Капреи, — заметил Тиберий.
— О, нет, Цезарь, я не хочу терять ни дня, оставаясь без попечения твоей мудрости, — отчеканил Гай.
"Ну-ну, попробуй стать хуже, чем я", — подумал Тиберий. После ночного прозрения он уже не чувствовал себя в праве судить Калигулу.
У ворот усадьбы толпился народ, сошедшийся со всей округи, чтобы поглазеть на принцепса. Но угрюмый правитель приказал преторианцам разогнать толпу. Вид людей был ему тягостен, а самому явиться на глаза народу казалось еще страшнее. "Скорее на остров, только там мне место!" — вынес он себе приговор.
В Риме не поняли принцепса: ни того, зачем он прибыл к столице, ни его внезапного ухода. "Наверное, он стыдится собственной порочности, — судачили простолюдины, — боится, что на его поганом челе проступят следы свершенных злодеяний, вот и прячется от людей".
Все это звучало примерно так же, как и раньше, когда плебс брался оценивать принцепса. Но прежде Тиберий с презрением игнорировал мнение агрессивной, но недалекой в своих суждениях толпы, а теперь он поразился народной проницательности.
"Как точно эти темные, незадачливые люди угадали мое внутреннее состояние! — с удивлением и страхом думал Тиберий. — Но они всегда дурно отзывались обо мне, а я стал достойным их поношений только в последние годы. Или нет? Если Сеян смог построить карьеру на моих пороках, то, значит, они всегда были при мне? Но я не давал им волю. В каждом изначально есть добрые семена и сорняки. Почему же сограждане всегда были уверены, что я привержен злу? Почему Сеян сразу увидел во мне негодяя и сумел извлечь из меня таившиеся под замком пороки, а затем воплотить их в политику? Да потому, что он только и мог преуспеть, паразитируя на моих слабостях и недостатках! Выходит, если б не было Сеяна, то все, что есть во мне дурного, не увидело бы свет? В ком-то пороки вскрываются золотом или вином, а для меня отмычкой стал слишком исполнительный префект. И плебс, сходя с ума от безделья и жестоких развлечений, искал во мне только плохое, чтобы свалить на меня недовольство собственной ничтожной жизнью. Получается, виноваты Сеян и народ, а не я? А кто повинен в пьянстве: вино или тот, кто его поглощает? Пожалуй, виновата жизнь, которая заставляет нас не просто пить вино, а напиваться допьяна!
Все хотели видеть меня негодяем, и я стал таковым, потому что в качестве негодяя мне было проще добиться успеха в их мире!
Эти мысли сродни танталовым мученьям: сколько ни страдай, испить истины не доведется! Скорее бы на остров, к одинокой скале, в чистую прохладу "Голубого грота", а заодно и в грязь подземных оргий, к Цезониевым красоткам!"
Возвратившись на Капреи, Тиберий стал жить затворником с отвращением к людям и с презрением к самому себе.
А в Риме все так же лютовали доносчики, действовавшие по принципу "обвини соседа или он обвинит тебя". Уже и консулы упрекали друг друга в пособничестве Сеяну. Столичные склоки докатывались до маленького скалистого острова и беспокоили впавшего в спячку принцепса. Тогда он выползал на поверхность, как потревоженный медведь из берлоги, и вершил очередные расправы.
Ненависть Тиберия к согражданам в результате всего пережитого ничуть не уменьшилась, но утрата самоуважения наложила отпечаток на его поведение. Иногда он чувствовал себя недостойным судить других, а в иных случаях, наоборот, свирепствовал хуже прежнего. В этих ситуациях он рычал, издеваясь над жертвами: "Вы сами сделали меня таким. Из-за подобных вам я ненавижу весь род людской".
К тому времени доносчики уже растерзали легкодоступную добычу и принялись друг за друга. Эти волчьи свары пришли на смену битвам былых эпох. Они так же губили людей, только славы никому не приносили, зато приводили к чьему-то обогащению.
