— Смотри, она так и сделала! — невольно воскликнул Тиберий.
— Но при этом остальные не растерялись. Таким молодцам опасно подставлять тыл! Поучаствуй, Цезарь! Хочешь, и я помогу?
— Нет, это отвратительно, — заявил Тиберий и, сплюнув, пошел прочь.
Однако, спустя какое-то время, жестокая истязательница — тоска, служанка бессмысленной жизни, вынудила его опуститься на следующую ступень позора, и он разделил женщину с другими мужчинами. Унизительность этой ситуации ужесточила половое влечение, придав ему звериную агрессивность. Несколько дней Тиберий не вспоминал о Сеяне, Агриппине, Друзе, Калигуле, сенаторах и даже о себе — то есть обо всех мерзавцах, отравлявших ему жизнь. Но потом последовала расплата в форме депрессии. Он испытывал нестерпимую брезгливость к самому себе. Ему хотелось содрать свою кожу, заменить сердце, вывернуть наизнанку душу и острым ножом выскоблить из нее все пережитые чувства.
Отвращение Тиберия к себе и к миру росло не по дням, а по часам, и, чтобы забыться, он снова напивался или ударялся в разврат. Но отношение к женщине было опошлено предыдущими оргиями, поэтому в поисках новизны он следовал наставлениям Цезония и опускался все глубже в преисподнюю порока.
— А хочешь мальчика? — однажды поинтересовался распорядитель наслаждений. — Или прекрасного чистого юношу с рельефными формами?
— Неужели я настолько утоп в грязи, что ты считаешь возможным делать мне такие предложения? — испугался Тиберий.
— А что в этом особенного в наш просвещенный век? — искренне удивился Цезоний. — Мы свободные люди, избавленные предрассудков. Наша чернь в отличие от греков в массе своей не ведает о наслаждениях такого рода, но среди аристократов ты вряд ли найдешь многих, кто не испробовал бы этого хотя бы однажды. Действительно, если ты богатый, могущественный человек, тебе все доступно, то глупо ограничивать себя. Надо брать от жизни все.
— Помнится, Луций Пизон у Цестия высказался на эту тему весьма язвительно, — заметил Тиберий.
— Ну, так что же? И сам Пизон, между прочим, умер на днях. Но надо сказать, этот восьмидесятилетний морализатор портил служанок чуть ли не до последнего вздоха.
— Да, умер, я знаю, — понурившись, сказал Тиберий. — Но вот он и пил безмерно, и женщин любил, но при этом не терял человеческого лица, ну, почти не терял. Почему же у меня все проявления жизни превращаются в безобразие?
— Ты велик, Цезарь, ты воплощение нашего цивилизованного века!
— Так меня еще никто не оскорблял, хотя всю жизнь я барахтаюсь в проклятиях и поношениях, как свинья в навозе.
— Извини, Цезарь, я от души! — испугался Цезоний и в уничижи-тельном прогибе растерял всю свою вельможную значительность.
— Да, ладно, ты сказал правду, — снисходительно успокоил его принцепс, — но хватит об этом. Лучше займись своим делом. Не надо мне твоих тошнотворных мускулистых юношей, найди мне девушку, только очень красивую, самую красивую и такую, знаешь, с живинкой.
Цезоний справился с заданием и доставил страждущему правителю девушку столь красивую, что при взгляде на нее захватывало дух. Тиберий по-настоящему увлекся. Несколько дней он только разглядывал пленницу, распиная ее для удобства обозрения на эротических стендах. Однако он уже утратил способность любоваться красотой естественным образом, и пригласил на пиршество для мужских глаз Цезония, а потом всю свою свиту и даже рабов. Мысленно проклиная себя, он упивался унижением своей красавицы, когда ее милую стыдливость насиловали хамские взоры целой толпы мужчин. Так Тиберий разжег похоть до состояния кипения чувств. Тогда он, наконец-то овладел красавицей и тем самым убил интригу. Дерево без корней засыхает; искусственная, придуманная страсть принцепса, не получая питательных соков души, умерла быстрее, чем возникла. Печальный итог усугубило то обстоятельство, что красавица была уныло глупа. Она не могла поддерживать общение с Тиберием. Отсутствие интеллекта обесценило и ее тело, каждое движение выдавало скудость души.
— Вот что, Цезоний, — решительно сказал Тиберий, — найди мне женщину красивую, но знатную, настоящую светскую матрону.
— Можно развратную? — осторожно уточнил знаток женщин.
— Я же сказал — светскую!
— Ну, так нет ничего проще, Цезарь. В желающих не будет отбоя.
Среди римских аристократок той эпохи действительно было немало желающих поразвратничать в нетрадиционной обстановке. Философия, которую исповедовал Цезоний, о том, что, используя богатство и знатность, нужно брать от жизни все, всего отведать и окунуться во все клоаки, владела умами светских дам и заставляла их безумствовать в полную силу своих богатств и знатности. Высота общественного положения кружила им головы и манила низринуться вниз, рухнуть на самое дно. Неестественное с точки зрения человеческой природы возвышение одних людей над другими порождало в них противоестественно низкую душу.
