Мессалина, жена Клавдия, четвертого после Августа, Тиберия и Калигулы принцепса по ночам ходила в публичный дом и за медяк отдавалась посетителям притонов. Правда, таковыми могли оказаться и самые высокопоставленные мужи государства, как и она, переодетые в простолюдинов. Жена Кальвизия Сабина, который был консулом в тот год, когда Тиберий покинул Рим, не довольствуясь рядовыми изменами мужу, однажды провела отчаянно смелую операцию и покорила военный лагерь. В то время Кальвизий в ранге легата управлял Паннонией, и его лучшая половина тоже решила приобщиться к армейской жизни. Она переоделась легионером и ночью пробралась в лагерь. Там она выведала у ночной стражи и дежурных все, что хотела, проникла на главную площадь и сыграла общий сбор. Когда солдаты выстроились густыми рядами, жена полководца устроила оргию прямо у трибунала — священного места для каждого военного человека. Слава о ее многочисленных подвигах в ту ночь, докатилась до Рима. Кальвизию пришлось зарезаться, и жена, уже сполна удовлетво-рившись жизнью, последовала за ним. Мессалину тоже в конце концов казнили. Но даже страх смерти не удерживал представительниц высшего римского общества от сексуальных экспериментов. Как же могли люди, прокутившие инстинкт самосохранения, заботиться о государственных интересах? Способно ли было такое общество к самоуправлению? Действительно ли Тиберий мешал аристократии проявить себя с хорошей стороны?
Однако в ту пору уже не Тиберий управлял римским обществом, а оно — им. И одним из легатов, отдававшим принцепсу самые разнообразные распоряжения, был Тит Цезоний. Он отлично изучил вкус своего подопечного, поэтому привез на остров столичную красотку, которая произвела на его воображение должное воздействие. Это была шикарная дама лет тридцати с самомнением, превосходящим ее красоту. Первое удачно освещало второе, поэтому она сумела так подать себя впечатлительному Тиберию, что он сразу уверовал в ее неотразимость.
Великолепную аристократку привлекли легенды о чудовищных оргиях принцепса на Капреях, поэтому она сама искала встречи с Цезонием. От нее Тиберий узнал, что в Риме хорошо осведомлены о его "подземной" жизни, более того, провидческий дар сограждан позволил им упредить события. В столице были уверены, что принцепс предался разврату, едва ступив на камни острова, поскольку именно для этого, по мнению плебса, он туда и отправился. Феномен такого предвосхищения реальности объяснялся тем, что каждый мысленно ставил себя на место всемогущего правителя и приписывал ему собственные фантазии, а они в то время не отличались разнообразием. Втайне желали именно того, что вслух осуждалось.
Тиберий с давно забытой страстью набросился на роскошную добычу. При этом его чувства были вооружены сексуальной техникой, позаимствованной у мудрого учителя. Видя, сколь охотно партнерша откликается на самые пикантные ходы, он применил весь арсенал приемов полового унижения женщины, выработанный эпохой потребления, пропустил ее через все станки, качели и карусели, а в завершение даже использовал стратегический резерв в образе двух крепких и необычайно выносливых рабов. Последнее, как обычно, вызвало в нем приступ презрения к самому себе, зато обеспечило бурный финал, приведший к окончательной победе. Душераздирающий вопль возвестил о капитуляции неприятеля; после многократных тяжелых ранений женская похоть скончалась.
Шикарная аристократка села на ложе в слишком свободной для женщины позе, небрежно отерла губы и вдруг напряженно посмотрела на изможденного Тиберия.
— А теперь ты меня убьешь? — чувственным голосом произнесла она почти без вопросительной интонации. — Интересно, как ты это сделаешь: удушишь, зарежешь или сбросишь со скалы?
От неожиданности он закашлялся. Потом, собравшись с мыслями, ответил:
— Вообще-то, раньше я предавал суду развратных женщин из сенаторских родов. Но сейчас я сам ничем не лучше, поэтому не могу судить тебя.
Теперь уже она не могла скрыть удивления.
— Ты напрасно таишься, в Риме всем известно, что после оргий ты не оставляешь в живых свидетелей, не щадишь ни женщин, ни мужчин, ни детей, — решительно заявила красавица после небольшой паузы. — И, признаюсь, это по-царски. Нет другой такой краски, столь ярко оттеняющей эротику, как черный цвет смерти! Ночь любви равна целой жизни, если наутро тебя ждет гибель. Какова цена страсти, когда расплатой за нее является казнь! Вот оно, истинное наслаждение!
Тиберий во все глаза смотрел на воодушевленную своей фантазией женщину, притом, что ему хотелось ослепнуть.
