Старея, принцепс испытывал все большую озабоченность проблемой наследника. Гай Цезарь выказывал неустойчивую психику, что с точки зрения политика перечеркивало все его таланты. Еще более Тиберия смущало то, что Калигула воспринимал власть как право на вседозволенность, но забывал об обязанностях, накладываемых ею. Он уже сейчас использовал свое особое положение для того, чтобы попирать законы и преступать запреты. Конечно, он всячески скрывал это от принцепса, но тот был матерым интриганом и имел осведомителей в окружении молодого царевича. Тиберий знал о многих сомнительных в моральном плане проделках Гая. Ему было известно, что Калигула сожительствовал с женою Макрона Эннией и даже не таился от ее мужа. Правда, принцепс не подозревал о подоплеке этой связи. Макрон сам уложил жену в постель царевича с тем, чтобы иметь на него влияние. А Энния вполне стоила своего мужа и, пользуясь случаем, вытребовала у любовника расписку в том, что, став правителем, он женится на ней. Но и без знания этих нюансов Тиберий отлично понимал, кто его окружает, поэтому старался оградить Калигулу от столичных соблазнов. На острове он все-таки находился под контролем и влиянием принцепса.
Все более разочаровываясь в Гае, Тиберий всячески старался продлить свои дни, чтобы дождаться взросления другого внука — Гемелла. Правда, он подозревал в нем сына Сеяна, однако выбор был скуден. Кроме этих двоих, оставался еще брат Германика Клавдий. Но тот был болен и телом, и душою. Еще Август задавался вопросом, можно ли относиться к Клавдию как к полноценному человеку, и поручал Тиберию шефство над ним. Порою Клавдий вел себя разумно, даже тонко, и все же его ум был ненадежен. Правда, он не выказывал агрессивности и злобы. Возможно, принцепс и предложил бы его римлянам в качестве своего преемника, но понимал, что плебс и войска не примут возрастного увальня вместо молодого здорового потомка всеобщего любимца Германика. Калигула непременно воспользуется благоволением армии и народа, чтобы развязать междоусобицу.
Отдушиной для Тиберия, задыхающегося во лжи и коварстве, стало урегулирование конфликта на Востоке.
Парфянский царь Артабан, уверовав в собственные заявления о никчемности римского правителя, захватил Армению и стал готовиться к расширению сферы боевых действий. Между прочим, Артабан, упрекая Тиберия в расправе над близкими, сам успешно уничтожил свою, гораздо более многочисленную родню; но в Азии это было в порядке вещей. Однако, и при самых удачных хирургических операциях в политике, обязательно остаются метастазы оппозиции. Принцепс разыскал во вражеском стане недовольных сложившимся положением и с их помощью начал расшатывать парфянский трон. Но вмешательство во внутренние дела государства может принести успех только тогда, когда оно ослаблено внешним воздействием. Тиберий поручил дела Востока Луцию Вителлию. В этом назначении еще раз проявился талант принцепса в управлении людьми. В Риме Вителлий имел дурную славу, но в провинции вел себя безупречно и как человек, и как полководец. Он поднял на борьбу с парфянами местные народы, поддержал их авторитетом своих легионов, и Армения была отвоевана у врага. Потерпев еще несколько неудач, Артабан потерял свой авторитет и был свергнут. Правда, позднее он вернулся на трон, но ему уже было не до завоеваний. В Азию вернулся мир.
А на Капреях Тиберий, страдая от безысходности своего положения, вновь томился мыслями о возвращении в ненавистную, но столь притягательную для каждого римлянина столицу. Наконец он решился и дал распоряжение о подготовке экспедиции. И вот в ночь накануне похода он спустился в подземелье под одним из замков, чтобы проститься со своим последним другом.
Когда вскрылось предательство Сеяна, а заодно и большинства приближенных Тиберия, он почувствовал отчаянную потребность общения с живым существом. О людях не могло быть и речи. Хуже того, Тиберий возненавидел даже животных, прирученных человеком. Кошки, собаки, декоративные обезьянки вызывали в нем отвращение, потому что служили людям. И тогда он завел большую змею.
Оглохнув за день от стонов истязаемых жертв, ослепнув от созерцания злобных или предательски льстивых лиц, Тиберий по ночам спускался в тихую сумрачную пещеру и кормил змею. Она не прикидывалась пушистым кроликом, не скрывала змеиного нрава и поэтому не могла изменить. Она ползала, извиваясь меж камней, но выглядела более величественно, чем прямоходящие двуногие там, наверху, у которых была ползучая душа.
— Как мы похожи! — говорил ей Тиберий. — Нас одинаково не любят люди, сочиняют про нас небылицы, упрекают в жестокости и низости. Тебе тоже обидно? И ты, ведь, гордое существо, а судьба заставляет тебя ползать в грязи и прижиматься к земле!
