Она подтягивалась к нему и завороженно смотрела в его лицо, белеющее в слабом сиянии масляного светильника. У него никогда не было более внимательного слушателя, чем эта глухая змея. Иногда она подкрадывалась сбоку, легко цепляясь своими кольцами за многочисленные выступы в стене, а то и вовсе свешивалась сверху, забираясь под самый потолок. Тиберия это не пугало. Он знал, что с ним друг, и если даже этот друг нанесет ему смертельный укус, то, значит, так надо. В свете происходящего в тот период он не был уверен в своем праве на жизнь и, являясь в подземелье, где хозяйничало смертоносное существо, проверял судьбу. То, что змея за много лет ни разу не покусилась на него, имело для Тиберия символический смысл. В его глазах она обрела священный статус.
И вот, сойдя в ту последнюю, как он думал, ночь на острове, в подземелье, ставшее его храмом, Тиберий сразу почувствовал неладное. Когда раб зажег светильник на стене, взорам вошедших предстало отвратительное зрелище. Змея бессильно распростерлась на полу, а на ней пировали тысячи муравьев. Маленькие, но злобные убийцы жадно выгрызали кусочки плоти и, суетливо мельтеша, несли их в свои закрома.
У Тиберия потемнело в глазах.
— Дурной знак, — сказал он. — Прости, друг, что я и тебя не смог уберечь от алчности мелких тварей.
Он повелел похоронить змею и уныло пошел наверх. Стук его башмаков угрюмо раздавался в пустоте шахты. Беспощадное небытие поглощало все, за что он пытался ухватиться в надежде затормозить свое сползание в бездну.
Принцепс не скрывал дурного настроения, и проницательный Калигула, подмигнув, сказал Макрону:
— Чувствую, мы опять не доедем до Рима. Впрочем, в любом случае, ждать осталось недолго.
При этом он ущипнул упругую выпуклость Эннии. Макрон доблестно не заметил покушения на вверенные ему законом прелести, но подтолкнул жену поближе к юному наглецу. Придворные вокруг радостно зашептались.
Компания переправилась на Суррентский мыс и пышной колонной двинулась на север. Как всегда, принцепса охраняли от назойливого любопытства простолюдинов суровые преторианцы.
Чем дальше продвигалось шествие, чем ближе становился Рим, тем болезненнее Тиберий переживал увиденное в змеиной пещере. Наконец, когда на горизонте уже показались городские башни, он произнес: "Муравьи заели змею. Гордое существо стало жертвой черни. Это предупреждение, нельзя доверяться плебсу". Он велел поворачивать коней и возвращаться на проклятый остров, ставший его тюрьмою.
С тех пор Тиберий окончательно распростился с надеждой что-либо изменить в своей жизни. Мутный поток нес его, обессилевшего, в стоячее болото. Макрон уже без его ведома расправлялся с неугодными ему сенаторами, в число которых попал и прославившийся честностью Луций Аррунций, тоже, однако, не избежавший обвинений в разврате. Аррунций побрезговал судиться с доносчиками Макрона и, предрекая римлянам эпоху чудовищных бед, вскрыл себе вены. Другой сенатор, не дожидаясь приговора, прямо в курии принял яд и упал на глазах соратников. Но по распоряжению судей его тело подхватили, отнесли в тюрьму и там накинули на шею петлю, создав видимость законной казни. Судили и женщин, в основном, за прелюбодеяния, сношения с рабами и даже за домогательства к собственным сыновьям, приведшим к самоубийству последних. Таков был Рим, которого Тиберий уже не знал.
Принцепс видел свой последний долг в назначении преемника. И эта задача ставила его в тупик. Он вызвал на остров Тиберия Гемелла и, сравнивая его с Гаем Цезарем, мучительно размышлял, кто из внуков будет меньшим злом для римлян.
В отношении Гемелла принцепса терзали прежние сомнения. Его мать была преступницей, но кто являлся отцом? В одних ракурсах юноша будто бы походил на Сеяна, а в других — угадывалось сходство с Друзом. Едва только Тиберий склонялся к мысли, что Гемелл — плод прелюбодеяния двух отравителей и заговорщиков, как вдруг жестом или взглядом он напоминал ему сына. Когда же принцепс был готов видеть в нем родного внука, тот представал ему копией Сеяна. Слишком ненавидел Тиберий своего лицемерного врага, поэтому малейший намек на принадлежность Гемелла к его роду, вызывал в нем беспредельное отвращение к юноше. "Нет, он не может быть сыном Друза, — думал Тиберий, находя в нем родные черты, я просто выдаю желаемое за действительное".
Однако своими качествами Гемелл меньше ужасал принцепса, чем его соперник, может быть, из-за юного возраста. А Калигула уже почти в открытую выказывал презрение ко всем окружающим. Тиберию доносили о критических словах Гая в его адрес. Тот издевался над принцепсом за то, что он, по его мнению, не умеет пользоваться властью и, вообще, за двадцать лет правления так и не понял, какая беспредельная власть была в его руках. А однажды Гай, изучая историю под наблюдением Тиберия, стал насмехаться над Суллой. Тиберий взорвался гневом, что с ним нередко случалось в последние годы, вырвал у него книгу и, размахивая ею, резко заявил:
— Ты будешь иметь все пороки Суллы, но не сможешь обладать ни одним его достоинством!
