— Мариетта выхаживает его лучше родной матери, и я тоже всегда рядом с ним. Мы его любим, и она, и я. Я понимаю, как он в этом нуждается, потому что у нас больше не осталось ни масла, ни семечек, из которых
делали лекарство, замедляющее развитие болезни. Как видите, я все вам рассказал.
— Если так вы стараетесь ее отговорить, то выбрали не лучший способ! — резко проговорила Изабелла.
И в самом деле — Ариана вскочила, явно готовая ринуться в бой:
— Тогда мне обязательно надо туда поехать! У нас, армян, есть свои снадобья, известные только в наших горах. Может быть, стоит попробовать...
— Нет, — отрезал Тибо, решив, что разговор слишком затянулся и пора его заканчивать. — Нет, вы не будете за ним ухаживать, потому что он никогда на это не согласится. Именно вам он этого не позволит ни за что! Я ведь сказал, что он прячет лицо под покрывалом, — неужели вы думаете, что он позволит вам заглянуть под него? Одна только чудотворная рука Христа могла бы стереть следы болезни, но вы — не Христос. Вы можете лишь усугубить его страдания!
— Неужели вам непременно надо разговаривать так грубо? — в негодовании воскликнула принцесса. — Неужели в вас нет ни капли жалости?
— Есть, конечно же! Но ваш брат слишком благороден для того, чтобы принять сочувствие или умиление в то самое время, когда он собирает все силы для того, чтобы продолжить свою королевскую миссию. И знаете, почему от этой девушки он еще менее склонен принять сострадание и жалость, чем от кого-либо другого?
— Почему?
— Потому что он тоже ее любит! Так что оставайтесь здесь, Ариана, — добавил он, повернувшись к девушке, которая слушала его, не проронив ни слова. — Вам придется повиноваться, потому что такова его воля! И я, Тибо де Куртене, никогда не стану помогать вам нарушать ее!
— Даже если об этом попрошу вас я? — прошептала Изабелла.
Он успел поклониться и уже собирался уйти, но эти слова пронзили его, будто стрелой. Он остановился, вернулся к Изабелле, опустился перед ней на колени, склонившись, приподнял край ее зеленого парчового платья, негнущегося от густой вышивки, — золотые нити образовывали цветы, серединки которых были украшены мелкими драгоценными камешками, — и поднес его к губам.
— Я навсегда останусь вашим рыцарем, прекрасная дама, и ваши желания для меня так же священны, как Божии заповеди... если только ваши желания не противоречат приказаниям моего господина и короля. Сейчас, в том состоянии, до какого он дошел, он не заботится более ни о чем, кроме славы Божией и спасении королевства. Для того чтобы делать свое дело, ему необходимы все силы, какие у него еще остались. Так не лишайте же его этих последних сил!
Принцесса несколько секунд внимательно смотрела на юношу, почти распростертого у ее ног. Если бы он сейчас поднял голову, то увидел бы слезы, катящиеся по ее щекам. Наконец, она подняла руку и коснулась его плеча:
— Друг мой, не дай Бог мне пожелать добавить к его страданиям новые. Скажите ему, что его воля будет исполнена, пусть только он не забывает, что я — его нежная и преданная сестра... и что рядом со мной — всецело принадлежащее ему сердце!
— А долго ли вы сумеете хранить для меня собственное сердце? Ведь может случиться, что мне теперь не скоро выпадет счастье увидеть вас.
— Тибо, я никогда не забираю того, что отдала! И я умею ждать... надеюсь, вы тоже?
Не дожидаясь ответа, она наклонилась к нему и поцеловала в губы, а затем, схватив за руку полностью ушедшую в собственные размышления Ариану, побежала в сторону дворца, увлекая девушку за собой. И только теперь он поднялся с колен.
— Навсегда, Изабелла! — крикнул он, и ветер донес его слова до девичьего слуха. — Я навсегда принадлежу вам!
Несколько дней спустя брак Марии Комнин и Балиана д'Ибелина был должным образом благословлен и освящен. На следующее утро Тибо покинул Наблус, едва открыли городские ворота, едва первые солнечные лучи коснулись вершины горы Гаризим. В городе снова воцарилось спокойствие: Филипп Эльзасский и его люди уехали вскоре после прибытия «жениха»; они направились на север...
