— Отчего же ты не стал имамом, а предпочел быть султаном? — усмехнулся Тибо.
— Я куда лучше смогу проповедовать суфизм, находясь на высоком посту повелителя верующих. Но сейчас этот пост занят человеком, который больше заботится о своих садах и поэтах, чем о славе ислама. Вот потому я и хочу стать халифом! Поэтому мне и понадобилось это кольцо. Принеси мне его, — и для франкского королевства надолго наступят мирные времена, как было до того, как Сельджукиды55 в 1071 году разгромили византийцев и завладели Иерусалимом.
— И ты дашь клятву, что, если получишь это кольцо, никогда больше не будешь пытаться снова захватить город Царя Христа?
— Никогда? Конечно, только запомни: рано или поздно Иерусалим все равно будет нам возвращен, ибо Пророк — сто раз будь благословенно имя его! — написал: «Слава тому, кто пошлет ночью в путь своего слугу из священной Мечети в очень далекую Мечеть, чьи стены мы благословили». Очень далекая Мечеть — Аль Акса! — та, которую выстроил некогда халиф Омар и которую первый король-крестоносец превратил в свой дворец, а потом ею завладели тамплиеры и устроили там конюшню! — закончил Саладин с внезапным гневным презрением. — Если ты не принесешь мне кольца с подписью Мухаммеда, я снова возьму Иерусалим!
Тибо печально усмехнулся.
— Почему бы тебе прямо сейчас не двинуть к нему свои войска? Тебе известно, сколько колодцев в Иерусалиме? А о некоторых из них говорят, будто они бездонны. Может быть, побросав в эти колодцы сотни рабов, ты и смог бы заполучить свою Печать, но я один...
— Быстро ты падаешь духом! А ведь ты молод, и мое предложение должно было бы раззадорить тебя...
— Я не сказал, что отказываюсь от твоего предложения, и я действительно сделаю все, чтобы найти Печать, хотя это и кажется мне невозможным. Как знать, может быть, с Божией помощью мне это удастся? Как оно выглядит, это кольцо? Я предполагаю, оно из золота?
— Твое предположение неверно, — презрительно ответил Саладин. — То, что идет от Аллаха — Великого, Милосердного, Всемогущего, да будет его имя почитаемо до конца времен! — не может быть обычной вещью, такой, как у земных царей: кольцо это вырезано из цельного изумруда, и небесный огонь запечатлел на нем Имя. Весь исламский мир — сунниты, шииты и все прочие — не может не склониться перед тем, кто его носит. И я хочу быть этим человеком, потому что тогда никто, от границ Персии и до Магриба, больше не оспорит моей власти!
Продолжая говорить, Саладин распрямился, и его взгляд, обратившись за пределы дворца и за стены Дамаска, полетел далеко-далеко, через моря, горы и пустыни и устремился к сияющему торжеству, которое он уже предвкушал. Тибо молчал, не желая разрушать его грезы. Однако султан и сам вскоре очнулся и снова заговорил самым естественным тоном.
— Так вот, завтра ты отсюда уедешь, — снова повторил он. — Ты получишь лекарство, и еще одно средство... на случай, если болезнь зашла слишком далеко. Смерть от проказы ужасна, я видел это собственными глазами. И потому Маймонид даст тебе опийную настойку, которая смягчит предсмертные муки.
— Благодарю тебя за щедрость и великодушие, но я знаю моего короля: он не согласится усмирять свои страдания на том самом месте, где Христос претерпел искупительные страсти...
— И все же ты его возьмешь... Ах да, чуть не забыл: в Иерусалиме беспокоятся о судьбе сеньора Рамла, Бодуэна д'Ибелина, который был моим пленником. Я назначил за него выкуп: двести тысяч динаров...
Тибо был ошеломлен такой непомерной суммой.
— Ибелины богаты, но таких денег они никогда не смогут заплатить! Это королевский выкуп.
— Вот потому я и обходился с ним, как с королем, — насмешливо ответил Саладин. — Он сам торопил меня назвать сумму выкупа, чтобы вернуться и жениться на принцессе Сибилле, которая вроде бы его ждет. Я и назвал, — вздохнул он, не глядя на собеседника, который все не мог понять, как может Саладин, после того как парил в облаках своих имперских грез, торговаться, словно продавец ковров на восточном базаре.
— То есть, выходит, что он все еще здесь?
— Нет. Взяв с него слово вернуться, если ничего не получится, я отпустил его в Византию, к басилевсу, готовому, по его словам, заплатить за него выкуп... Однако, признаюсь, он разжег мое любопытство, и мне захотелось когда-нибудь познакомиться с этой дамой, которая, очевидно, настолько красива, что мужчина решился на подобные безумства! Она ведь, кажется, твоя родственница?
— Да, и она в самом деле очень красива. Вот только сердца у нее нет, и я боюсь, что Рамла это скоро заметит...
— Тот, кто позволяет женщине управлять собой, кто дает ей власть над своими мыслями и поступками, недостоин быть мужчиной... более того, он недостоин стать королем! Отдохни еще немного, ведь завтра тебе предстоит долгий путь, — добавил Саладин.
Встав, он на мгновение положил руку на плечо своего недавнего узника, и тот удивился:
— Ты теперь обращаешься со мной почти по-дружески. Почему?
— Потому что я оценил тебя по достоинству.
