Дианора знала, что нужно от нее Брандину, знала, почему он позволяет ей вести себя возмутительно дерзко. Она уже давно поняла, почему для него важны ее остроумие и резкость их перепалок. Она служила противовесом мягкой, нетребовательной, ни в чем не сомневающейся Солорес. Они вдвоем, по очереди, уравновешивали его аскетические занятия политикой и управлением вместе с д’Эймоном.
И все трое вращались по орбитам вокруг звезды, которая называлась Брандином. Вокруг солнца в добровольной ссылке, покинувшего знакомые небеса, землю, море и народ, привязанного к этому чужому полуострову утратой, горем и решимостью отомстить.
Все это Дианора знала. Она очень хорошо знала короля. От этого зависела ее жизнь. Она редко переступала черту, которая всегда присутствовала, невидимая, но нерушимая. А когда переступала, то чаще всего в таких явно пустяковых вопросах, как сегодня. Ей казалось таким парадоксом, что он мог проигнорировать, высмеять или даже спровоцировать ее ядовитые замечания по поводу двора и колонии и в то же время вскинуться, словно мальчишка с уязвленной гордостью, если она дразнила его, высказывая сомнение в его способности утром взбежать на гору и спуститься с нее.
В такие минуты ему достаточно было произнести особым тоном ее имя, и перед ней разверзалась бездонная пропасть, прямо посреди инкрустированного пола Зала аудиенций.
Она была здесь пленницей, больше рабыней, чем придворной дамой при дворе тирана. И еще она была лазутчицей, живущей среди непрерывной лжи, пока ее страна медленно уходила из памяти людей. А ведь она поклялась убить этого человека, чей взгляд с противоположного конца комнаты лесным пожаром охватывал ее кожу или обращался янтарным вином в ее смертной крови.
Везде пропасти, куда бы она ни повернулась.
Брандин утром увидел зеленоволосую ризелку. Он и, возможно, еще один человек. Заглушая страх, Дианора заставила себя небрежно пожать плечами и высоко подняла брови, сохраняя привычно равнодушное выражение лица.
– Забавно, – произнесла она, пытаясь вернуть самообладание и все равно точно зная, что ему от нее нужно, даже сейчас. Особенно сейчас. – Ты заявляешь, что доволен, даже тронут тем, что Солорес, волнуясь за тебя, спросила насчет утреннего бега. Первый же вопрос, который она задала, как ты сказал. Наверное, она интересовалась, преуспел ты или нет! И все же, когда я – зная так же верно, как собственное имя, что ты побывал на вершине сегодня утром, – легко отнеслась к этому, как к вещи незначительной, не подлежащей сомнению… тогда король рассердился. И сурово приказал мне прекратить! Но скажите, милорд, по справедливости, кто из нас проявил к вам большее почтение?
Брандин долго молчал, и Дианора знала, что придворные жадно всматриваются в выражение его лица. Но в этот момент они ей были совершенно безразличны. И даже ее собственное прошлое или его встреча в горах. Существовала одна, особая пропасть, и она начиналась и заканчивалась в глубине этих серых глаз, которые сейчас пристально вглядывались в ее глаза.
Когда Брандин заговорил, его тон снова изменился, но этот тон она знала очень хорошо, и, несмотря на все только что сказанное, несмотря на то, где они находились и кто за ними наблюдал, она почувствовала внезапную слабость. У нее задрожали колени, но уже не от страха.
– Я мог бы взять тебя прямо сейчас, на полу этой комнаты, на глазах у всего моего двора, – хрипло произнес Брандин, король Играта, и лицо его покраснело.
У Дианоры пересохло в горле. Она почувствовала, как задрожал нерв под кожей на ее запястье. Почувствовала, что и сама залилась румянцем. И с трудом проглотила слюну.
– Может быть, разумнее будет сделать это сегодня ночью, – прошептала она, пытаясь говорить легкомысленным тоном, но ей это не вполне удалось, и она не сумела скрыть быстрый ответ во взгляде – искра к искре, словно начало пожара. Изукрашенная драгоценностями чашка с кавом дрожала в ее руке. Он заметил это, и она видела, что заметил и что ее ответная реакция, как всегда, разожгла в нем еще большее желание. Дианора сделала глоток, держа чашку обеими руками, изо всех сил стараясь сохранить остатки самообладания.
– Наверняка лучше ночью, – повторила она, как всегда потрясенная тем, что с ней происходит. Однако она знала, что необходимо ему сказать в этот момент, в этой государственной палате, наполненной его придворными и посланниками из дома. И она сказала это, глядя ему в глаза, тщательно выговаривая слова: – В конце концов, милорд, в вашем возрасте вам следует поберечь силы. Ведь вы все же пробежали часть пути в гору сегодня утром.
Через мгновение кьярский двор Брандина Игратского во второй раз увидел, как их король запрокинул свою красивую голову, и услышал его громкий, радостный смех. Стоящий неподалеку шут Рун столь же восторженно закудахтал от хохота.
– Изола Игратская!
