— Крик, говоришь? — Бесарион задумался.— Да, помню, Габриэл однажды рассказывал Белому старцу про какой-то крик. И он тогда сказал Габриэлу так: «Верно, простуженные дали кричали, ждали от вас помощи». Да, именно так сказал он Габриэлу. А тебе он ничего не говорил про дали?
— Про дали? Да, говорил. Теперь, мол, им плохо приходится, ты, мол, должен им помочь.
— Гм, так и сказал? Странный он человек, ей-богу!.. Ну ладно, теперь слушай главное — Антон согласен, чтобы ты ехал на Северный Кавказ. Видишь, и он на твоей стороне, все вы сговорились против меня, это я один дурак, тупица, глупец, а вы все мудрецы! Ступай, отправляйся на север, если хочешь, пожалуйста, хоть завтра собирай свои манатки и езжай!..— постепенно распалялся Бесарион, зная, что сына ничто не в силах удержать, что ничего нельзя придумать, нет такого довода, который бы остановил его.
Есть такая сказка грузинская: красавец юноша, мзэчабуки (что означает солнечный юноша), влюбился в царскую дочь. Царь не хотел отдавать за него дочь и придумывал тысячу препятствий — то требовал, чтобы юноша принес ему дэвов пандури[15], то самого дэва велел привести, то еще что-то несусветное,— мол, исполнишь мое желание — и отдам за тебя дочь. Каждый раз юноша исполнял очередное желание, и дэва ему привел, и все другое выполнил, и наконец царь вынужден был сдаться. Вот и Бесарион оказался в положении того царя.
— Я свое сказал, ты теперь волен поступать, как хочешь. Не то что девять гор, миллион горных хребтов преодолей, на самые высокие вершины поднимись, на самые недоступные, само солнце спусти сюда, на нашу грешную землю, но если руки обожжешь, пеняй на себя! — Он на миг замолк, подавил обуревавший его бессильный гнев и продолжал уже спокойней: — Этот путь прекрасен, но опасен, и немногие из тех, кто пошел по нему, дожили до седых волос...
Сколько отважных героев погубили Тэтнулд и Ушба!.. А наш Габриэл! Человек гор, который умел играть с ними, которого любили горы — любили, понял ты?..
«Горы коварны и безжалостны,— вспомнились тут Михаилу слова деда.— Они не разбирают и не смотрят, кто ты. Для них безразлично и происхождение твое, и титулы, и фамилия, безразлично, богат ты или беден,— для гор все равны, в горах все равны и равноправны, как нигде. Человек, ступивший на скальную тропку-царавни, уже не принадлежит себе, он принадлежит горам, и горы решают его судьбу. Слабым, нерешительным и малодушным там нечего делать, горы для смелых и отважных, для благородных и сильных...»
И еще говорил Белый старец:
«...Может, потому, что мы дети гор, мы так стремимся к равенству? Может, потому в этой крошечной стране под самым поднебесьем, которая исстари зовется Вольной Сванэти, никогда не было ни господ, ни рабов? Здесь, над вершинами, такое чистое, свободное от земного зла и грязи небо, и так ярко золотоокое солнце...»
— Может быть, мною движет какая-то корысть? — продолжал Бесарион.— Забота о самом себе и своем спокойствии? Черт знает что со мной происходит... Наверное, я просто слабый человек, вот и все...— Он в отчаянии махнул рукой, словно разгоняя клуб очажного дыма.
...Ущелье Адил-Су чем-то напоминало Михаилу родной край. А альпинистский лагерь «Металлург» стал ему вторым домом. Начальник лагеря и старший тренер относились к нему с трогательной заботой. Они сделали все, чтобы Михаил овладел альпинистской «наукой». А ведь сколько требовалось внимания, понимания, такта, чтобы Михаил привык к тамошнему, непривычному для него режиму, вошел бы в спортивную форму и выработал характер и повадки альпиниста.
«В один прекрасный день, не спросясь и не сказав никому, я отправился на незнакомую вершину Виа-Тау, как некогда на Дала-Кора. Не знаю, какая сила гнала меня, какая страсть овладела мной в тот день, но я одним духом проделал весь путь и проложил свою тропинку. Суровые склоны Виа-Тау, вероятно, впервые потревожила нога такого желторотого птенца, каким был тогда я. Может, кому-нибудь покажется неправдоподобным, но я по крайней мере трижды чудом спасся от смерти, да что там говорить,— порой мне и самому кажется, что все пережитое тогда было лишь сном, видением или же произошло не со мной, а с кем-то другим. Помню, как я повис на выступе скалы и обеими ногами болтал в воздухе в поисках опоры. Я извивался всем телом, вися над пропастью, а с края ледяного выступа, в который я вцепился пальцами, постепенно отслаивался лед, отслаивался и оттаивал. Если бы я не подтянул вовремя тело, если бы не ухитрился каким-то чудом оказаться наверху, под руками моими растаяла бы последняя опора и я полетел бы вниз с головокружительной высоты. Но, вероятно, в тот день судьба хранила меня — лед выдержал, а руки взметнули мое тело, точно вымокшую под дождем копну сена, и я очутился на предвершинном гребне. Не колеблясь, я продолжал идти вверх. Порой я с неимоверным трудом продвигался вперед: путь преграждал то спустившийся вниз язык ледника, то еще что-то, но мысль о возвращении ни разу не возникала в моем сознании.