— Да, он со своим лучшим другом и его братом, — Хенсок, стеля на губах приятную улыбку, с радужными воспоминаниями подключился к обзору, но именно этот снимок зацепил меня, и я не отходила дальше. — Он был превосходным учеником, талантливейшим бойцом, — указал мне дедушка на того типа, что заинтересовал меня. Сейчас ему, должно быть, лет сорок, как и Ли. Но юность его была сочной. Таких красивых разве что нарисовать можно, в жизни они не существуют. Исключение — Лео… Вторя моим мыслям, Хенсок продолжал: — Нынче только Хана и Лео можно с ним в ряд поставить. На каждое поколение приходится одно дарование. А, бывает, поколение и без дарований… Ли был вторым после него. Возможно, стал бы с годами первым, но травма…
— Его тоже подстрелили, так? — догадалась я, кинув взор на Хенсока. Тот понурил голову, признавая.
— Они бились за правое дело… кто-то всегда страдает в таких случаях.
— А его друг? С ним всё в порядке?
— Он положил главную основу всему. Он возродил извечное дело тех, кто веками обучался здесь, постигая искусство войны и истинный путь воина добра. Но всё ещё очень зыбко… мало людей, мало возможностей… — я никак не отходила от фотографии, как поклонник Моны Лизы, попавший в Лувр. Какой же взгляд у этого мужчины!
— А почему мастер Ли не завел семью? Почему предпочел стать учителем?
— Они любили одну девушку, — Хенсок говорил, разумеется, всё ещё о том друге. — И она выбрала этого, — что ж, я бы сделала тот же самый выбор. Какие мы женщины предсказуемые, а? Ведемся на обложку, продаёмся за красивые глаза. — А мы тут, так повелось, видимо, все однолюбы… — Хенсок потыкал пальцем в красавца. — Обещал прислать мне в ученики сына, но у него родилась единственная дочь. Вот невезение! Нет, конечно, девочка тоже хорошо, но нам бы больше пригодился мальчик…
— Кажется, теперь у вас их целая толпа, — отвлекшись окончательно от шока, вызванного ранением Хана, хихикнула я. Все эти истории прошлого поглощали, затягивали, заставляли сопереживать чужим жизням, жизням людей, которых я и не знала. — И я боюсь за них… я не хочу, чтобы с ними происходили несчастья, когда они выйдут отсюда.
— Всё будет зависеть от их умелости, ведь быть побежденным врагом вовсе не обязательно. Если нас будет много, однажды, когда-нибудь, вероятно, мы победим.
— Мне кажется, преступность всегда будет появляться, — замешкавшись после произнесенного, я в нем усомнилась. — Если вы против неё боретесь, конечно.
— Зло существует всегда, ты права. Поэтому всегда существуем мы, — Хенсок указал на самый старый снимок, смахивающий на дагерротип. Двух мужчин на нём я впервые видела. — Это мои учителя. Они пережили японскую колонизацию*, а потом и обе войны**, как и всё поколение моих родителей. Даже если бы они не были воинами, они бы оказались среди убийств и насилия, среди которых тогда оказалась вся страна. Только оказались бы неумелыми и неподготовленными. Их выпуск был большим, очень большим. Ещё в начале прошлого века тут училось больше сотни монахов. Но ценой своих жизней они спасли тысячи людей. И в результате их осталось всего двое… двое на весь монастырь, который пришлось восстанавливать и искать в него учеников, — фотография сразу же показалась мне драматичнее. Скольких они потеряли! — А что бы было, если бы не существовало таких мужчин? Что бы было, если каждый думал о собственной сохранности и грелся дома у калорифера, попивая чай? — Хенсок хмыкнул. — Я знаю, ты думаешь о том, что подобное нашему существование безрадостно и ведёт к чему-то трагичному. Но при правильном мужском воспитании счастье приносит осознание, что ты сделал всё возможное для других. Благополучие людей — это и есть награда для себя. Разве учитель Ли не читал вам ещё подобной лекции?
— Читал, — вспомнила я. Да-да, опять всё то же самое, что жертвовать собой — приятно, что главное — помогать другим, забывая о себе. В самом деле, если забыть о себе, то будет спокойнее со многих сторон. — Учитель Хенсок, а вы… вы можете сказать, что счастливы здесь? Вы говорили о моей бабушке…
— Если бы я женился на ней, то постоянно понимал бы, что она в тревоге и незнании, что она волнуется и переживает. Я не дал бы ЕЙ счастья. А с твоим дедом она его обрела. И когда я думаю о том, что жизнь её прошла легче, спокойнее и веселее, то да, я ощущаю счастье. Счастье от того, что она счастлива, — Да, я не могла поспорить, моя бабуля всегда была задорной, радостной, вряд ли тоскующей о былом и горюющей о молодости и неиспользованных шансах, и с дедушкой прожила душа в душу. Он скончался года три назад, и она сильно по нему скучала до сих пор.
— Значит, — улыбнулась я. — Это всё-таки вы дали ей счастье. Уйдя на Каясан, вы дали ей другую судьбу.
