Основа этого «психотерапевтического метода» в понимании того, что если Господь не лечит, напрасно трудится врач. Прп. Нил учил тому, что надо делать, как надо трудиться, чтобы «попасть на прием» к Врачу Истинному. Мирянину, тем более современному, это очень трудно понять. Духовная наука «умного делания» — сокровенный иноческий путь. Его не изучить по книгам, его не понять со стороны. Мирское толкование этого пути всегда в определенной степени профанация. Мы можем лишь изучать внешнее устроение монашеской жизни, понимая, что всё внешнее тут не цель, а набор средств.
Монашеский постриг он принял B Кирилло-Белозерском монастыре, а после 1475 тода ушёл в Грецию на Святую Гору Афон, путешествовал по «странам Цареграда», изучал и проходил иноческую науку. Предметом его внимания были древние скитские уставы, он скопил обширные знания о скитах Египта, Палестины, Афона. Вернувшись на Русь, он поселился на речке Cope, где около 1485 года основал первый в России скит и написал свой «устав скитского жития», дошедший до нашего времени.
Скит — нечто среднее между отшельничеством и общежительным монашеским житьем, которое нам более известно. В лесу на Соре стояли избушки — кельи, в каждой из которых жил один инок. Кельи были поставлены не скопом, а так, чтобы из окна одной из них можно было увидеть одну другую. День и ночь скитские иноки проводили в непрестанной молитве. Покидая свои кельи только четыре раза в неделю, дважды в неделю собираясь на службу в храме. На специально насыпанном холме стояли три храма. Сами кельи стояли практически на болоте‚ от них к храмам были проложены мостки.
Женщинам входить в скит запрещалось. Общей трапезы иноки не устраивали, каждый пек хлеб и питался отдельно, но заботу о материальной стороне жизни всех скитских иноков брал на себя строитель (руководитель) скита, всё необходимое для жизни монахи получали из общей скитской казны. Сам Нил, судя по всему, был не строителем, а старцем, то есть отвечал только за духовную сторону жизни братии.
Это удивительное скитское житие для большинства иноков ближайших к нам столетий стало уже «бременем неудобоносимым». В 30-е годы XIX века пустынь преобразовали в общежительный монастырь. В переоборудованных помещениях этого монастыря и живут сегодня душевнобольные, их здесь более двухсот человек. Там, где процветало «умное делание», ныне- обитель безумия.
В жизни нет ничего случайного. В чем загадка судьбы этого святого места? (О разгадке и спрашивать неразумно.) Почему лечебница душ стала приютом для неизлечимых душевнобольных?
Всякая личность абсолютно уникальна, души человеческие неизмеримо глубоки. Так глубоки, что даже самых близких людей, да и самих себя мы не всегда способны понять. Тем более сложно понять людей, лишенных обычного человеческого рассудка, они живут в мире, который не подчиняется традиционной логике. Кто их знает, что у них на уме, если у них и ума-то в нашем понимании нет. Вот только «Свято место не пустует». Что у них на месте обычного ума?
История христианства знает не мало святых юродивых, блаженных. В наше время их точно упрятали бы в сумасшедший дом. Даже их православные современники не всегда были способны понять, что у юродивых дышит Дух Божий на том месте, где у других людей заурядно пребывает человеческий рассудок. А у других душевнобольных на месте рассудка мрак, природу которого тоже не всегда легко определить.
Кто-нибудь может поручиться, что сегодня в Нило-Сорской пустыни среди больных нет ни одного юродивого, Божьего человека? Может быть, это и есть загадка святого места?
На Соре по-прежнему «мхи непроходимые».
Высокие фрески
Житие при. Ферапонта Белозерского начинается очень неожиданно: «Красоты этого мира, тленные и преходящие, умеют привлекать чувства любящих их и этой малой сладостью колебать чувства возжелавших их, воспарять ум их страстями и заставлять не только презирать обещанные блага, но и отвращаться — увы! — от самого Творца истинной жизни, предпочитая эти настоящие блага будущим и добровольно принимая лютую и бесконечную смерть».
Какая страшная роль приписывается «красотам этого мира» — отвратить от Творца и доводить до лютой и бесконечной смерти. Кажется, это всё-таки перегиб, какие порою случаются по ходу ожесточенной полемики. Но с кем же полемизирует ферапонтовский инок, автор жития? Из текста жития совершенно непонятно, почему житие начинается с этой гневной тирады.
