Ему выпала судьба до дна выпить горькую чашу. Колхозы, в которые его отец в тридцатые годы сбивал темных крестьян, теперь, в годы девяностые, разваливались на глазах. Из них выделялись первые крестьянско-фермерские хозяйства. Правда, проблем у новых хозяйств было больше, чем видимых успехов. Предшественник Федора Степановича, младший сын известного заднегорцам Николая Илларионовича Воронина, Владимир Николаевич, уже не один год убеждал районное руководство, что колхозная идея себя не оправдала. Хозяйства надо реорганизовывать, то есть, как он говорил, следует развестись цивилизованно, пока они не развалились. Однако ни братец его, предрик Олег Николаевич, любивший закатывать глаза к небу, ни райком во главе с первым секретарем Федором Степановичем не шли на радикальные меры, словно надеялись на что-то. Теперь, когда надеяться стало не на кого и не на что, кроме как на самих себя, а покровцы все еще думали, как им дальше жить, Владимир Николаевич, потеряв всякое терпение, оставил пост председателя колхоза и организовал небольшое, но свое фермерское хозяйство. Наладил сбыт молока в покровские детские сады. Его хозяйство даже ставили в пример, хотя хвалиться особенно было нечем.
Федор Степанович, вникнув в колхозные дела, скорее, стал соглашаться с Владимиром Николаевичем, чем противоречить ему. Он понимал, что покровское хозяйство, самое крупное в крае, в новых условиях не может существовать в таком виде.
Жизнь заставляла сельчан активно развивать свои подворья (некоторые покровцы держали по несколько коров, поросят). Колхозники превращались в крестьян, оставаясь колхозниками, – продолжали работать в колхозе, где есть техника, бензин и прочее. Все необходимое для обработки своих подсобных хозяйств. Мужики же не дураки, по крайней мере не все поголовно дураки, чтобы хватать свой имущественный и земельный пай и начинать крестьянствовать. Им еще невыгодно было порывать с колхозом. Да и не каждый на такое мог решиться. Не каждому дано из колхозника в крестьянина обратиться. Ему еще надо быть и тем, и другим: и хозяином на своем подворье, и колхозником там, где все общее, то есть ничье. Вышел мужик за ограду своей ухоженной усадьбы – и все, он уж другой, он колхозник. Хозяин в нем сразу и скончался. В прошлом году два гектара зерновых ушли под снег. Ни у кого сердце не остановилось. Никто особенно не расстроился. Гектары списали. А если бы у мужика на личном участке две сотки картошки снегом засыпало? Да немыслимое это дело.
Стадо личных хозяйств сравнялось по численности с колхозным поголовьем. Молока это личное стадо производило больше, чем весь колхоз!
Понимал Федор Степанович, что большие коллективные хозяйства обречены. Но люди возлагали на него надежды, и он принял колхоз…
…Удивительно, но опять пришла весна. Забурлили реки и речки. Зазеленели угоры. Принарядилась в свежий сарафан Дарьина березка в Заднегорье. Ей и невдомек было, что стоит она за тридевять земель, в тридевятом царстве, но теперь уж в новом государстве. И как только надела березка на окладниках заднегорских клейкую листву, засобиралась Дарья в дорогу, словно позвали ее. И ничего с ней свести не могли.
– А как случится чего, Дарья Прокопьевна, – отговаривали ее Настя с Алексеем. – Мы здесь рядышком, а там…
– Настенька, голубушка, – улыбалась Дарья Прокопьевна, – в моей жизни одного только и не случилось еще – смертушки моей, а все другое уж было, милая…
Делать было нечего, Настя попросила отца отвезти Дарью Прокопьевну в деревню.
Каждую неделю они с Алексеем навещали ее.
В субботу топили для нее баню. Настя помогала Дарье помыться, хотя та и говорила, что еще владиет, но от помощи не отказывалась. Любо ей было глядеть, как Настя бойко управляется с делами.
– Чего ты меня так разглядываешь, – смеялась беззубым ртом Дарья, когда они, раздевшись, остались в бане одни. – Не шибко я теперь баская… А ты-то выладилась – любо-дорого глянуть. – Теперь уж Дарья разглядывала молодуху. – Где-то у меня там мочалка была, на полке. Спину мне натери разок да и ладно…
Настя потянулась, чтобы найти мочалку на полке, что была излажена вверху, под потолком.
– Ой, Настенька…
– Чего такое, Дарья Прокопьевна?
– Да ладно все, не пужайся. Чего-то глянула я на тебя и… Хоть и худая я глазами стала, да ведь не настолько жо, чтобы брюхо у бабы не разглядеть…
– Да ведь ничего еще не заметно… – Удивленная Настя погладила свой живот.
Живот как живот. Ну разве что чуток бугорок. Так и Алексей еще ничего не приметил. Дарья покряхтывала, когда Настя прижимала мочалку к ее худой спине.
– Настенька, ты шибко-то не жми. Кости-те обдерешь, нечего будет в гроб-от класть…
– Ну, Дарья Прокопьевна! – возмущалась Настя, не желавшая слышать о смерти.
– Да, Настенька, далеконько еще то времечко, когда и ты подумаешь да подивишься: как это так? Жила, жила – и надо помирать! И я вот вроде бы собралась, а все чего-то мешкаю… Окати-ко меня водой, да и ладно сегодня… Давай-ко в синчи выбираться, а то упетаемся тут, Алексею хлопот с нами будет…
