В одном из вагонов шел жаркий спор с проводницей — солдаты требовали открыть туалет, проводница упорствовала, тыкала пальцем в эмалированную дощечку, оповещавшую о том, что на стоянках пользоваться сим заведением воспрещается. Солдаты доказывали, что это правило не для военного времени и не для того случая, когда поезд стоит и черт-те сколько еще простоит, что выходить из вагона им не положено, можно отстать. И действительно, в самый разгар перепалки за окном на перроне поплыли люди, и вагон стал подрагивать на стыках рельсов.
Вернувшись в свой вагон, Николай попросил проводницу отпереть запертое по его просьбе купе.
— У вас открыто, — сказала проводница. — А чтоб не скучно было, я подсадила попутчицу. Красоточка такая, блондинка, волосы до плеч, лицо белое, холеное, глаза… глаза точно не помню.
Привыкший к превратностям судьбы и ко всякого рода неожиданностям, большей частью неприятным, Николай похолодел. А вдруг Лариса? Мало ли где носит ее нелегкая. Только этого не хватало! О чем говорить им, особенно после ее письма наркому?
— У вас же есть свободное купе, — упрекнул он проводницу.
Та отделалась бесцеремонным ответом:
— Мне легче одно купе убирать, чем два.
Николай неохотно подошел к купе, постоял, прислушиваясь, и рывком открыл дверь.
Проводница подшутила над ним. Красоточка блондинка оказалась красавцем грузином средних лет в форме военного летчика. Увидев попутчика, тот радостно заулыбался и сразу стал допытываться, кто он, откуда и куда едет. Убедившись, что имеет дело с человеком компанейским, достал из чемодана флягу со спиртом, твердую копченую колбасу и даже кетовый балык.
Чокнулись за победу, выпили, закусили, и летчик сразу захватил инициативу в разговоре. Возвращался он из Владивостока и был насыщен впечатлениями о городе. Все ему казалось там прекрасным. И вид с сопки на врезавшуюся в город бухту Золотой Рос с бесчисленными судами, выстраивающимися строго по ветру, и вид с бухты на поднимающиеся амфитеатром здания, и пестрая по архитектуре главная улица с одним рядом домов в центре, открытым всем ветрам и солнцу, любопытная смесь европейского и азиатского быта, что особенно бросается в глаза в китайских кварталах с бесчисленными красочными лавчонками и ресторанчиками, где подается горячее пиво по одному фунту в кружке.
После третьей рюмки — ею служил колпачок фляжки — Гиви (так звали военного) потянуло на откровенный разговор, и он принялся рассказывать о последнем казусе рыболовецкого промысла. Именно сейчас, когда рыба нужна как никогда, суда вдруг стали возвращаться во Владивосток с пустыми трюмами. Местные органы чуть было не пересажали рыбаков за саботаж, но вовремя разобрались в причине бедствия. Основная промысловая рыба — иваси — покинула дальневосточные воды, потому что из них вдруг ушел планктон, служащий пищей для этой рыбы.
Когда фляга наполовину опустела, летчик совсем разоткровенничался и сообщил весьма тревожную весть. Японский военный флот оставил свои стоянки и «запер на замок» Японское море. Выжидает, как развернутся события под Москвой, чтобы ударить, когда положение ухудшится. Вот он, летчик, сейчас перегоняет военные самолеты на Восток, хотя и на Западе их не хватает. Обратно приходится поездом. До Новосибирска езда более или менее нормальная, а дальше — одна мука. По двум путям мчат сибирские дивизии на подмогу Москве.
Снова вокзал Пермь-II, запруженный людьми, вконец измученными долгой дорогой и ожидающими возможности продолжить путь. Сидят, лежат, спят не только на скамьях, но и прямо на полу, так что ногу поставить негде. Кое-кто обжился основательно. Готовят на примусах еду, устраивают постирушки, сушат на батареях белье. Вольготно чувствует себя только малышня. Этим все нипочем. Снуют туда-сюда, бесцеремонно расталкивая взрослых, вопят, затевают игры.
Трамваем Николай добрался до ворот знакомого завода и долго стоял на лютом морозе в ожидании колонны автомашин, которая должна была отправиться в Чермыз.
Его изрядно протрясло, когда ехал сюда, еще больше досталось на обратном пути. Везли металлическую стружку, на ухабах машину так подбрасывало, что и шофер, и пассажир то и дело стукались головами о крышу кабины. Но шофер — тому ничего, он в шлеме танкиста, а вот кепочка ударов не смягчала. К концу пути у Николая разболелась не только голова, но и ноги — в ожидании толчка он все время напрягал их. Даже зубы пришлось стиснуть, чтобы не прикусить язык. Только и перемолвились — Николай: «Трудно две ходки в день делать», шофер: «На фронте тяжелее».
У ворот завода распрощались. Машина пошла на шихтовый двор, Николай направился к Давыдычевым. Шел пошатываясь, как после качки на корабле, и думал о том, как бы встречные не сочли его за пьяного.
Вот наконец милый его сердцу дом, калитка, крылечко, прихожая. Семейство в сборе. Его обнимают, целуют, рассматривают. Похудел, осунулся на бедных командировочных харчах, но оживлен и с какими вестями явился — не понять. Понятен только взгляд, прикованный к Светлане, — нежный, любящий.