Положив на стол областную газету, ткнул пальцем в статью с коротким заголовком «Подвиг», подписанную Федосом Баских. Секретарь райкома обстоятельно поведал о халатности, которая могла привести к крупнейшей аварии, и о мужестве людей, ее предотвративших. В адрес инженера Балатьева и обер-мастера Чечулина были сказаны самые высокие слова. Не скупясь на краски, Баских воздал должное их бесстрашию и самоотверженности.
— Так что тут плохого? И почему мы пропали? — недоуменно спросил Николай.
Аким Иванович раскурил цигарку, пыхнул, косяще уставился на начальника, как будто тот сказал что-то чудно́е.
— Эх, Николай Сергеевич, вы ровно дитятко малое. Всякий человек на обиду склонный, а начальство — особливо. Не простит нам Кроха такой почести. О нем, о директоре, хоть бы когда словечко доброе, а нас с вами во как вознесли! — Аким Иванович для пущей выразительности вытянул вверх руки. — Надо всей областью. А самое страшное, что из этой статьи значится, так это — вот у тебя, директор, какие на заводе безобразия, что людям приходится живот свой класть.
Николай передвинул кепку со лба на затылок — жест, который перенял у Акима Ивановича и который означал озадаченность.
— Мои заслуги он явно преувеличил.
На эти слова Аким Иванович снисходительно усмехнулся. Сказал, что лежало на уме и просилось с языка:
— Тут все не зазря, Николай Сергеевич. Тут каждое лыко в строку. Статья эта с дальним прицелом. Баских давно метит Кроху погнать — доколь терпеть можно. Только вот… В общем, вопрос — кто кого раньше: он Кроху или Кроха вас.
Афанасия Кузьминична была крайне удивлена, когда Балатьев появился в ее доме. Выслушав просьбу, горестно всплеснула руками и запричитала:
— Батюшки, где же вы раньше были, чего раньше не отозвались? Я только три дни как вакуированную туда с малятком привяла. От нескладица какая вышла… Вам хорошо было б, и соседи б возрадовались.
Кузьминична огорчилась искренне, и это еще больше расстроило Николая. И впрямь в том домишке жить ему было бы всего удобнее. Когда пришел, когда ушел — никому никаких беспокойств. И как он раньше про это убежище не подумал? Скорее всего потому, что Кузьминична была ему неприятна.
Уходя, с грустью посмотрел на дом Давыдычевых, в стенах которого ему бывало так тепло и радостно, и пожалел, что не удалось поселиться рядом. Он уже был уверен, что примирение со Светланой наступит, и так удобно было бы им забегать друг к другу.
Ни с того ни с сего налетел ветер, которого дотоле не было и в помине, стал разбрасывать в стороны крупитчатую снежную порошу. Николай обрадовался. Пусть заберется под воротник, в рукава, пусть остудит лицо. Авось станет легче.
Подошел уже почти что к центру поселка, когда до ушей донесся детский голос:
— Дядя Николай! Дядя Николай!
Оглянулся. К нему прытко мчалась девочка в распахнутом ватнике и в валенках на босу ногу.
Подбежав, схватила за руку, тараща светлые глазенки со светлыми же ресничками, выпалила в счастливом возбуждении:
— Мамка сказывала, чтоб ворочались.
— А квартиранты как?
— К себе в дом заберем. Все одно харчами делимся, будем одним котлом жить. Так перейдете? — Девочка замерла в ожидании согласия.
Николай потрепал ее по щеке.
— Тебя как звать?
— Надька.
— Что ж это ты — мамка, Надька? — пожурил Николай, застегивая пуговицы на ватнике. — Передай маме, Наденька, от меня спасибо.
Глаза девочки восторженно засветились.
— Так перейдете?
— Обязательно перейду!
Стыдно стало Николаю перед собой. Составил представление о Кузьминичне по двум малозначащим фактам, а сердце у нее оказалось добрейшее. В такую лихую годину при наличии своих детей принять в семью еще два рта — вот чем определяется человек, а не какими-то невинными беззлобными проделками.