В субботу вечером Николай перетащил свой незамысловатый скарб в протопленный, хотя пока еще не натопленный домик. На бревенчатой нештукатуренной стене над высокой деревянной кроватью повесил ружье, умылся в кухоньке над тазом из звонкого медного рукомойника, утерся чуть волгловатым после стирки, пахнущим морозцем домотканым рушником и, усевшись на скамью у некрашеного, но чисто выскобленного стола, ощутил ни с чем не сравнимое блаженство — наконец-таки у него появился свой угол. Никто сюда не ввалится, не будет галдеть днем и храпеть среди ночи, никто не станет докучать разговорами. Даже трогательная забота Ульяны стала ему невтерпеж. Что нет телефона — не беда, поставят — линия рядом, а пока будут вызывать из цеха нарочным, как повелось здесь издавна. Хуже, что нет радио. Без радио все равно что во тьме. Сейчас его не выключают с утра до ночи даже те, кто никогда ничего, кроме музыки да песен, не слушал. Что ж, покамест и эта халупа сгодится. К тому же колодец, банька, погребок в подворье. Все под руками. А там видно будет. Не век же ему вековать без своего жилья. Во всяком случае, насладится тишиной и покоем, создававшими иллюзорное ощущение, будто все житейские вопросы решены и никакие мытарства не ждут его впереди. Его состояние чем-то походило на состояние странника, который после долгого, мучительного пути наконец обрел желанный приют.
Утром он брился, уже не согнувшись в три погибели против маленького висячего зеркала в металлической рамке, которое Ульяна повесила не столько для кого-то, как для себя, а стоя в полный рост. Огладив подбородок рукой и убедившись, что он чист, внимательно рассмотрел свое осунувшееся за эти военные месяцы лицо и нашел, что не так уж оно изменилось. И норовистости не убавилось, и глаза не утратили живости. И вдруг у него появилось отчаянное желание увидеться со Светланой. Да, да, сейчас же, не откладывая больше ни на день и даже ни на час, покончить наконец с глупым, невольно возникшим разладом. В воскресенье она наверняка дома, ну а ради такого случая явится в цех позже.
Решение, родившееся столь внезапно, вызвало смешанное чувство суматошной радости и тревоги — от этой чудесной, но импульсивной девчонки можно ожидать чего угодно. Заторопился так, точно от скорости его появления зависел исход встречи. Поспешно достал из чемодана чистую, хоть и изрядно примятую рубаху, натянул ее на себя, облачился в единственный выходной костюм и выскочил, даже не накинув на плечи пальто. Долго ли тут — из калитки в калитку.
Его визит особого удивления не вызвал, отсутствие верхней одежды тоже — Афанасия Кузьминична уже успела похвастаться жильцом, — однако Клементина Павловна все же заметила, что так и простудиться можно.
— Ну уж — простудиться! — возразила Светлана тоном, не окрашенным никакими эмоциями. — Николай Сергеевич не только огнеупорный, но и хладоустойчивый.
Николай пожал супругам руки, а Светлане не посмел — кто знает, какой фортель она выкинет. Заметив его нерешительность, Светлана сама протянула ладошку, а на настороженно-вопросительный взгляд ответила легкой, чуть смущенной улыбкой.
— От имени нашей маленькой, но дружной семьи горячо поздравляю вас, Николай Сергеевич! — торжественно произнес Константин Егорович. — После такой статьи, может, и орденом наградят.
— Эх, Константин Егорович, — вздохнул Николай, — у металлургов еще не такое бывает. И награждать за подобные… Монетный двор не управится.
— А что вы насчет утренней сводки скажете?
— Я и вчерашнюю не слышал. В моем дворце радио нет.
— О, сейчас репродуктора не достать, — вторглась в разговор Клементина Павловна. — Самый дефицитный и дорогой товар. Два мешка картошки предлагают — и то не отдают. Впрочем… Постойте, постойте. В чулане у нас валяется какой-то подшибленный. Если сможете починить…
— А почему же не сможет, — ответила за Николая Светлана. — Печи спасает, а чтоб какую-то там говорящую шкатулку до ума не довести… Присаживайтесь, Николай Сергеевич, — в голосе девушки послышались знакомые Николаю задушевные нотки, — будем чаи гонять.
— Ожесточенные бои под Киевом, — доложил Константин Егорович чуть ли не с отчаянием в голосе. — Похоже, что не сегодня завтра…
Известие ошеломило Николая. За какие-то сутки такое ухудшение на фронте. Понуро склонился над стаканом.
— Под Брянском отбросили, а на Украину жмут, не дают опомниться, — продолжал Константин Егорович. — Что ж это получается? Тринадцатого — Кременчуг, четырнадцатого — Чернигов. Если так пойдет, то до конца сентября как бы в Донбасс не вскочили.
— Ничего, ничего, будет и на нашей улице праздник, — бодрячески молвила Клементина Павловна, но по пригасшему взгляду ее чувствовалось, что запас оптимизма, каким была переполнена в начале войны, сильно поиссяк. — А что слышно от ваших, Николай Сергеевич? Семья брата нашлась?
— Нет, все еще полное неведение. — О том, что на выручку к ним отправилась Лариса, Николай, естественно, умолчал.
— Как бы мама ваша вместо родичей гитлеровцев не дождалась, — высказал опасение Константин Егорович.