— …что Гитлер оценит это и отнесется ко всей нации милостиво, — добавил Николай. — Вопрос этот не из простых, Иустин Ксенофонтович. Поди отгадай. Много тут непонятного. Такая держава, с военными традициями, неприступная линия Мажино — для кого, собственно, она строилась, как не для Германии? — и… за несколько дней… Было с чего уверовать Гитлеру в свои исключительные возможности, возомнить себя Бонапартом двадцатого века.
— А я, старая задница, признаться, считал, что запасы оружия, да и всего протчего в неметчине пооскудели, куда ему, псу оголтелому, на нашу Россию-матушку лезть.
— Запасов у него было вдоволь — вся завоеванная Европа, и союзнички на него из страху да по понуждению хребты гнули.
— Поди ж ты! — Иустин Ксенофонтович, как оказалось, впервые открыл глаза на эту истину. — Мой сообразильник, выходит, мало чего стоит. Ну, а уроки истории нипочем? — все же не сдавался он.
— Уроки истории подчас заканчиваются тем, что из истории не извлекают уроков.
— Гады! Стервятники в человеческом обличье!
Иустин Ксенофонтович принялся в хвост и в гриву поносить Гитлера. Каких только словечек не повытаскивал он из закоулков памяти!
Уже рассветало, когда выбрались из леса. Пространство, охватываемое глазом, сразу раздвинулось, и новое болото предстало перед путниками угрожающе большим.
— Ну как, перемахнем с ходу? — Чечулин с некоторой пристыженностью скосил глаза на своего подопечного, хотя стыдиться было нечего — он ведь предупреждал, что путь будет далекий и трудный.
Николай изобразил на лице нечто вроде бодрой улыбки.
Пошли. Кочки попадались всякие. И плоские, пухлые, как подушечки, на которых можно было постоять, отдышаться, и узкие, да еще островерхие, где нога с трудом умещалась, — с такой надо было сразу перескакивать на следующую; одни располагались почти что рядом, другие — не дошагнешь, приходилось прыгать. Ох уж эти кочки, будь они неладны!
И когда Николаю показалось, что он не сможет сделать ни шага дальше — ступни одеревенели, плечо занемело и уже не ощущало свою ношу, — Иустин Ксенофонтович, ухнув, торжественно объявил:
— Держись, Николай Сергеевич! Подходим! Вот они где, зайчишки!
Место на первый взгляд было неказистое, ничем не примечательное. Узкую долину с замерзшим извилистым ручьем и редким лозняком окаймляли невысокие холмы, на которых черной гущиной стоял бор. Снега здесь оказалось до странности мало, и залег он неравномерно — кое-где наметами, а местами даже не покрывал землю, и она рыжела высохшей мертвой травой.
— Второй уговор помнишь? — строго спросил Иустин Ксенофонтович.
— Помню. Не больше пяти.
— Тогда разошлись. Ты налево, я направо. Сойдемся здесь.
Взяв ружье на изготовку, Николай двинулся к ближайшему кусту, но, как он, настроенный скептически, и ожидал, в кусте ничто не шевельнулось, никто из него не выскочил. Пошел дальше и остановился от яростного окрика спутника:
— Не так! Не так! Стой и всматривайся!
— Есть!
Николай двинулся к следующему кусту. И снова окрик:
— К тому, к тому вернись!
«Чудит старик, — решил Николай. — Да и какой, к черту, заяц после такого галдежа?» Однако же, чтобы не портить ни настроения своему напарнику, ни отношений с ним, вернулся на прежнее место, затаился у куста, вглядываясь в переплетение ветвей и бурьяна, и совершенно неожиданно заметил уставившийся на него из глубины зарослей немигающий светло-коричневый глаз. Руки мелко задрожали. Дрожь эта была отнюдь не охотничьим возбуждением. Она больше походила на дрожь от испуга. Не подняв ружья, чтобы не сделать резкого движения, а лишь чуть наклонив стволы, Николай нажал спуск.
Когда развеялся дым от выстрела, глаза уже не было. Николай подумал, что либо то была галлюцинация, либо он промахнулся, так как выстрелил не целясь. Но тут на сером пятне, которое принял за высохший мох, появилось пятно красное. Он! Забрался в куст, вытащил зайца.
— Ну, что я говорил? — услышал торжествующий возглас Иустина Ксенофонтовича, который так никуда и не двинулся, твердо зная, что в этом благословенном месте торопиться не след. И действительно, увидев пробегавшего шагах в двадцати зайца, он даже взглядом за ним не проследил — настолько был уверен в охотничьем своем фарте.
— Что же вы?! — досадливо крикнул Николай.
Заяц был уже шагах в сорока, когда Николай вскинул ружье и выстрелил. Ткнувшись носом в землю, зверек перекувырнулся через голову и застыл как пригвожденный.
Иустин Ксенофонтович укоризненно покачал головой.
— Негоже стрелять в убегающего. Ежели убегает — не такой уж он дурак и потому заслуживает снисхождения. А еще — при такой стрельбе подранки могут быть. Изволь бить только сидячих, как твой первый.
С трудом удержался Николай, чтобы не рассмеяться. Он уже понял, что лихая стрельба задевает самолюбие напарника, что стреляет тот лишь по неподвижным целям — так вернее. Но сказал не без укоризны:
— Это уже не охота, а убийство.