– Американский посланник не дает нам покоя. Слава богу, когда гибнет француз, так возиться не приходится. Впрочем, подобные случаи перестали быть редкостью.
Мы поиграли на разделение спичек, а потом началась настоящая игра. Виго неестественно быстро бросил 421. Он оставил себе всего три спички, после чего я бросил плохо, на самый низкий счет.
– «Нанетт», – произнес Виго, передвинув мне две спички. Избавившись от последней спички, он сказал: «Капитан», и я подозвал официанта, чтобы заказать еще выпивки.
– Хоть кто-нибудь у вас выигрывает? – спросил я.
– Нечасто. Хотите отыграться?
– В другой раз. Из вас получился бы отличный картежник, Виго! Вы играете в какие-нибудь другие азартные игры?
Он жалко улыбнулся, и я почему-то вспомнил его блондинку-жену, якобы изменявшую ему с молодыми офицерами.
– Знаете, – промолвил Виго, – всегда остается самая крупная игра.
– Самая крупная?
– «Взвесим выигрыш и проигрыш, – стал цитировать он, – ставя на существование Бога, оценим обе эти возможности. Если вы выигрываете, то выигрываете все. Если проигрываете, то ничего не проигрываете».
Я тоже ответил ему цитатой из Паскаля – единственной, которую помнил:
– «Оба, кто выбирает орла и кто выбирает решку, ошибаются. Оба они не правы. Истинный путь – вообще не заключать пари».
– «Да, – подхватил он, – но ставки необходимы, выбора нет. Вы вступили в игру». Вы изменяете собственным принципам, Фаулер. Вы engagé[38], как все мы.
– Религиозно – нет.
– Я не о религии. Собственно, я думал о собаке Пайла.
– О!
– Помните, что вы мне говорили: насчет того, что грязь на ее лапах может оказать ключом?
– Вы тогда ответили, что вы не Мегре и не Лекок.
– В конце концов у меня получилось неплохо, – похвалился Виго. – Обычно Пайл брал собаку с собой, когда выходил из дому?
– Полагаю, да.
– Слишком ценный был пес, чтобы позволять ему гулять самому?
– Это было бы небезопасно. Ведь в этой стране едят чау-чау. – Он стал убирать кости в карман. – Это мои кости, Виго.
– Ах, простите. Я подумал…
– Почему вы сказали, что я engagé?
– Когда вы последний раз видели собаку Пайла?
– Бог знает! Я не веду собачьей книги встреч.
– Когда вы вернетесь домой?
– Точно не знаю. – Не люблю снабжать информацией полицейских. Так я освобождаю их от лишних забот.
– Я хотел бы заглянуть к вам сегодня вечером. В десять? Если вы будете один.
– Я отправлю Фуонг в кино.
– У вас опять все хорошо – с ней?
– Да.
– Странно. У меня сложилось впечатление, что вы… несчастны.
– Для этого может быть столько причин, Виго! Вам ли не знать!
– Мне?
– Вы сами не очень счастливый человек.
– О, мне не на что жаловаться. «Разрушенный дом не горюет».
– Это еще что такое?
– Опять Паскаль. Довод, почему можно гордиться своим несчастьем. «Дерево не горюет».
– Что заставило вас стать полицейским, Виго?
– Необходимость зарабатывать на жизнь, любопытство к людям и – да, даже это – любовь к Эмилю Габорио[39].
– Вам бы в священники!
– В те времена я не читал правильных авторов, чтобы так поступить.
– Вы ведь по-прежнему подозреваете, что в этом замешан я?
Виго встал и допил свой вермут с ликером.
– Хочу с вами поговорить, только и всего.
Когда он ушел, я подумал, что Виго смотрел на меня с сочувствием, как на отбывающего пожизненный приговор, чьей поимке он поспособствовал.
Я понес наказание. Можно было подумать, что Пайл, уйдя из моей квартиры, приговорил меня к нескольким неделям неопределенности. Всякий раз я возвращался домой, ожидая катастрофу. Иногда не заставал Фуонг дома и был не способен чем-либо заниматься до ее возвращения, потому что не переставал гадать, вернется ли она вообще. Потом я спрашивал, где она была (стараясь, чтобы в моем голосе не звучали тревога и подозрение), и она отвечала, что ходила на рынок или в лавку и предъявляла доказательства (даже эта ее готовность подтверждать свою версию казалась тогда неестественной), что была в кино – доказательством служил корешок билета – или у сестры, где, как я считал, она встречалась с Пайлом. В те дни я занимался с ней любовью почти свирепо, словно ненавидел ее, хотя в действительности ненавидел свое будущее. В постели со мной лежало одиночество, одиночество я сжимал в объятиях по ночам. Фуонг не менялась: готовила мне еду, делала трубки, с лаской и с охотой предоставляла для наслаждения свое тело (удовольствия я больше не испытывал), а я, совсем как в прежние, ранние дни, мечтал залезть к ней в голову, прочитать ее мысли, но она думала на непонятном мне языке. Мне не хотелось допрашивать Фуонг, заставлять ее лгать (раз ложь не произносилась, я мог притворяться, будто у нас с ней все остается так, как всегда), но порой моя тревога прорывалась наружу, и я спрашивал: «Когда ты последний раз видела Пайла?»
Фуонг колебалась – а может, и вправду припоминала – и отвечала: «Когда мы с ним пришли сюда».
