– С Уилкинсом. Я все это вам уже рассказывал, Виго, той же ночью.
– Да. С тех пор я кое-что уточнил. Удивительно, что вы запоминаете такие подробности.
– Я репортер, Виго.
– Время, может, и не совсем правильное, но кто же вас осудит за лишние четверть часа там или десять минут в другом месте? У вас не было причин заботиться о хронометраже. Наоборот, излишняя точность была бы подозрительной.
– Разве я не был точен?
– Не вполне. С Уилкинсом вы говорили без пяти семь.
– Погрешность в десять минут.
– А в «Континентале» вы появились чуть ли не ровно в шесть.
– Мои часы всегда немного спешат. Сколько на ваших сейчас?
– Десять часов восемь минут.
– А на моих десять восемнадцать. Вот, взгляните.
Виго не стал смотреть.
– Значит, со временем разговора с Уилкинсом вы ошиблись на целых двадцать пять минут – по вашим же часам. Ничего себе ошибочка, вы не считаете?
– Вероятно, я мысленно подвел стрелки. Или в тот день подвел часы, иногда я это делаю.
– Что любопытно, – продолжил Виго, – вы на меня совершенно не злитесь. А ведь это неприятно – допрос, которому я вас подвергаю.
– Мне интересно, это как детектив. В конце концов, вам известно, что я недолюбливал Пайла – сами так сказали.
– Я знаю, что вы не присутствовали при убийстве, – сообщил Виго.
– Не пойму, что вы пытаетесь доказать, высчитывая, что меня не было лишних десять минут в одном месте и пять – в другом.
– Набирается запасное время, – объяснил он. – Такой провал во времени.
– Для чего мне этот запас?
– В неучтенное время у вас была встреча с Пайлом.
– Почему вам так важно это доказать?
– Из-за собаки, – ответил Виго.
– Из-за грязи на ее лапах?
– Это была не грязь, а цемент. Тем вечером, следуя за Пайлом, собака в какой-то момент ступила в жидкий цемент. Я вспомнил, что на первом этаже вашего дома работают строители – они до сих пор там. Я прошел мимо них и сейчас. В этой стране очень длинный рабочий день.
– Можно только догадываться, в скольких местных домах работают строители и в скольких можно вляпаться в жидкий цемент. Кто-то из них вспомнил собаку?
– Разумеется, я их расспросил. Но они мне все равно не сказали бы, даже если бы вспомнили. Я полицейский. – Виго замолчал и откинулся в кресле, глядя на свою рюмку.
Мне показалось, что ему на ум пришла какая-то аналогия и он мысленно унесся далеко-далеко. По тыльной стороне его ладони ползала муха, и Виго не удосуживался прогнать ее, совсем как Домингес. Мне почудилась угроза, неподвижная угрюмая сила. Я бы не удивился, если бы он молился.
Я встал и ушел за занавеску, в ванную. Мне там ничего не было нужно, просто захотелось удалиться от этого вросшего в кресло молчания. Альбомы Фуонг вернулись на полку. Среди ее косметики белела телеграмма для меня, какое-то сообщение из лондонской редакции. У меня не было настроения с ним знакомиться. Все вернулось к состоянию, предшествовавшему приезду Пайла. Комнаты не меняются, украшения остаются на своем месте, только сердце увядает.
Я вернулся в гостиную, где Виго подносил к губам рюмку.
– Мне нечего вам рассказать, – произнес я.
– Тогда я пойду, – сказал он. – Вряд ли я вас снова потревожу.
В дверях Виго повернулся, словно не хотел расставаться с надеждой – своей или моей.
– Странную картину вам пришлось наблюдать той ночью. Не подумал бы, что вы – любитель костюмированной драмы! Что это было? «Робин Гуд»?
– Скорее «Скарамуш». Мне надо было убить время. И немного развлечься.
– Развлечься?
– У всех нас свои тревоги, Виго, – осторожно сформулировал я.
После его ухода мне предстояло еще час ждать Фуонг, живого общества. Визит Виго меня взбудоражил. Это выглядело так, будто поэт принес на мой суд свое сочинение, а я его по оплошности порвал или сжег. Я был человеком без призвания – нельзя всерьез считать призванием журналистику, но вполне мог распознать призвание в других. Теперь, когда Виго ушел, чтобы закрыть это незавершенное дело, я жалел, что мне не хватило смелости окликнуть его и сказать: «Вы правы. Я действительно видел Пайла в вечер его смерти».
Пока я шел на набережную Мито, мимо меня в сторону площади Гарнье промчалось несколько карет «Скорой помощи». О скорости распространения слухов можно было судить по выражению лиц прохожих на улице. Сначала на тех, кто двигался, как я, со стороны площади, смотрели пытливо и выжидательно. Дойдя до Чолона, я обогнал новость: там жизнь текла по-прежнему деловито, все было нормально, никто еще ничего не знал.
Я нашел склад мсье Чу и поднялся в его берлогу. С моего прошлого визита здесь ничего не изменилось. Кошка и собака прыгали с пола в коробку, а оттуда на саквояж, как шахматные кони, которым не удается их штатный ход. Младенец ползал по полу, два старика упорно резались в маджонг. Отсутствовала только молодежь. Стоило мне появиться в двери, одна из женщин стала разливать чай. Старуха, сидя на кровати, не отрывала взгляда от своих ног.
– Мсье Хенг, – сказал я и покрутил головой, отказываясь от чая: я был не в том настроении, чтобы начать долгую церемонию пития этой горькой жижи. – Il faut absolument que je voie Monsieur Heng[42].
