Да не упрекнут нас в крохоборстве: речь не идёт об опечатках или ошибках чтения, речь вообще не идёт об одном слове. Дело в принципе ― принципе Авторской поэтики. А поэтика эта в значительной степени построена на столкновениях, на конфликтах, на неуживающихся друг с другом качествах. Этот единый принцип организует описания людей, животных, растений и запахов. Как, например, в данном случае: жарко натопленная кухня ― запах мороза;
Запах мороза Митька принёс с улицы, запах солдатчины он носит с собой зимой, летом, всегда. Свежесть мороза обманчива, затхлость есть сущность ― «дух».
Эпопея корниловской армии, отступившей, чтобы сражаться и победить, уже современниками рассматривалась как великое деяние. И хотя гражданская война дала в дальнейшем новые примеры «ледяных походов» (отступление колчаковской Якутской армии, гибельный «отступ» в Персию Уральской казачьей армии), история запомнила первый ― Корниловский. Трагедия армии уходящей на верную смерть, слишком эпична, чтобы мимо неё мог пройти хотя бы один, писавший о войне на Юге. Не прошёл и автор «Тихого Дона», поместив в эту заведомо неказачью массу единственного из первостепенных персонажей, социально близкого отступавшим, ― сотника Евгения Листницкого.
Итак, начало «Ледяного похода» ― книга II, часть 5-я, глава 18-я;
«Накапливались сумерки. Морозило».
Всё, как будто, верно: поход ― «ледяной», значит, уместен и мороз. Но вслед за этим ― продолжение:
«От устья Дона солоноватый и влажный подпирал ветер».
«Влажный ветер» ни при какой погоде не может «морозить», а если «морозит» не ветер, то сам ветер не может оставаться влажным.
Дальше ― больше:
«― Господин командир! ― окликнул Неженцева подполковник Ловичев, ловко перехватывая винтовку. (…) Прикажите первой роте прибавить шаг! Ведь так и замёрзнуть немудрено. Мы
«На взрыхленной множеством ног дороге кое-где просачивались
«― Россия всходит на Голгофу… Кашляя и с хрипом отхаркивая мокроту, кто-то пробовал иронизировать:
― Голгофа… с той лишь разницей, что вместо кремнистого пути ― снег, притом мокрый, плюс чертовский холодище».
Значит, всё-таки холодно. Но холод ― он бывает разный: бывает мороз, а бывает и пронизывающая сырость. Замёрзнуть можно и тогда, когда кругом слякоть и лужи. Но если подморозит ― луж нет, они затягиваются льдом. А мы что видим: «кое-где просачивались лужи», то есть типичная оттепель, да и ветер влажный. На морозе ноги мёрзнут, но не промокают; при морозе снег бывает всякий: лёгкий, тяжёлый, пушистый, хрустящий, но только не мокрый. А в тексте прямо сказано: «снег, притом мокрый»! В чём причина такой противоестественности описания?
За ответом обратимся к тексту первых изданий романа, но не к процитированному отрывку, а к другим «метеорологическим» фрагментам:
«
«В этот день
«Ветер клубил за перелеском
В первых двух случаях ситуация понятна ― речь идёт о моросящем дожде, и, следовательно, читать надо не «изморозный дождь», но «измороСный дождь». С третьим случаем положение иное, поскольку «морозной пыли» предшествует сообщение, что Мишка Кошевой и Алексей Бешняк «таились в ярке возле покинутого обвалившегося колодца, вдыхая разреженный морозом воздух».
Становится ясно, что в первых изданиях «Тихого Дона» и «изморозный» в значении «изморосный», и «морозный» в значении «морозный» одинаковым образом писались через «З».
Такая орфография противоречила правилам, достаточно сослаться на написание в «Толковом словаре» Вл. Даля. Тем не менее, «изморось» через «З» ― не выдумка Шолохова.
Андрей Белый, роман «Серебряный голубь», Москва, издательство «Скорпион», 1910 год: