Встав на лыжи, я отправился к следующему населенному пункту. На этот раз шел вдоль укатанной санями дороги, и после заметного перекрестка около здоровенного дуба свернул на более широкую дорогу. Как пояснил дед, эта дорога шла вдоль реки от одного города к другому, и потому по ней легко можно было добраться куда надо. И естественно, даже зимой, она была популярна.
Мне махали рукой проезжающие мимо крестьяне, что-то спрашивая про мои лыжи, на что я лишь отмахивался рукой. Иногда я в принципе не понимал, что мне говорят, и чувствовал себя натурально Штирлицем, идущим по Берлину с волочащимся следом по земле парашютом.
Деревни достиг довольно близко. Она располагалась близ мелкой речушки и была очень маленькой, но обнесена была крепким частоколом, а внутри хватало людей. Как сказал Феос, эта деревня является местом отдыха и смены лошадей на пути между городами, так что тут были и конюшня, и постоялый двор, и даже почтовая станция.
Но меня, как нетрудно догадаться, интересовала местная часовня. Поскольку странного лыжника уже изучали с десяток пар глаз, я поспешил навестить храм. Он был крупнее прошлых, и в силу оживленности поселения на лавках у входа было немало людей, и особенно стариков. Так, стоило мне подойти к открытой двери, как особо активная бабка ткнула меня в бок кривой палкой.
— Куда?! — Продребезжала она.
— Туда. — Подавляя желание нахамить, ответил я. — А ты куда?
— Шо?!
— Похер, — ответил я по-русски, не сумев сформулировать на местном языке то, что хотел сказать, и просто вошел в дверь.
Судя по посыпавшимся мне вслед проклятиям, я нарушал какую-то очень серьезную заповедь и теперь перерожусь в камень. А, нет, тут же загробный мир есть.
Внутри церкви стоял стойкий запах благовоний, а перед алтарем стояло несколько человек, сложив руки в молитвенном знаке и что-то нашептывая губами. Рядом с ними ходил, судя по животу, священник и напевал какие-то молитвы. От сильного запаха, как и положено, слегка кружилась голова, так что верующие наверняка всем нутром ощущают присутствие божественного. Вот только я тут не за этим.
— Есть тут кто? — Спросил я тихо по-русски.
— Зачем пожаловал? — Раздался голос сбоку.
Обернувшись, я увидел очень низенькую горбатую старушку. Она опиралась на короткую трость и слегка тряслась, словно от Паркинсона, однако в её ярких глазах чувствовалась жизнь и сила. Ну а судя по тому, что от нее благовониями пахло сильнее, чем от алтаря, сомнений, кто передо мной, не осталось.
— Здравствуйте, — полушепотом, чтобы не привлекать внимания прихожан, сказал я, — путешествую вот, решил зайти.
— Хм, — бабка обхватила пальцами пухлый подбородок, — чувствую дух Феоса. Ты от него что ль?
— Был у него недавно, это правда, — кивнул я, — простите что с пустыми руками, в следующий раз захвачу что-нибудь полезное.
— То, что ты пришел сюда сам, трезвый и вежливый, уже подарок, — с плохо скрываемым раздражением произнесла старуха, сжав пальцами переносицу и задрожав сильнее. Резонанс, видимо, словила.
— Неужели сюда и пьяные приходят?
— А ты как думаешь? Тут кабак через дорогу, — махнула она своей клюшкой в сторону выхода, — сначала нажрутся, потом приходят просить избавление от похмелья и зуда в штанах.
— Кхм, — я аж подавился от таких подробностей, — тяжело вам приходится, наверное.
— Да мне то неплохо, а вот им хреново, — хмыкнула бабка, проковыляв ближе к прихожанам и с размаху треснув палкой по голове какого-то тщедушного мужичка, который и без того шатался. А от такой благодати и вовсе бухнулся на четвереньки.
— Ты чего творишь? — Нахмурился священник, чью молитву прервало это падение.
— Какое счастье! — Ловко вскочил на ноги приголубленный бедолага: — Голова не болит, в груди больше ничего не давит! Хвала великому солнцу и его наместнику в этой обители!
— Хвала, — нехотя кивнул поп, — ну, раз уж ты преисполнился, то вали давай отсюда. Твой запах ещё ни одно благовоние не перебило.
Мужик шустро покинул помещение, что-то бормоча и активно шевеля руками. Стало заметно тише, однако длилось это недолго, и на смену мужику внутрь вошла та самая хамоватая бабка, которая, трижды озарив себя местным знамением, напала на меня и стала активно выгонять палкой.
— Пшел вон, нечестивый! — Громко шептала она, заставляя священника морщиться. Похоже, он уже устал от местных божьих одуванчиков, которые к богам гораздо ближе в силу преклонного возраста. Если понимаете, о чем я.
— Успокойтесь. — С трудом подобрав слово, сказал я, хмыкая от совершенно не ощутимых тычков палкой.
— Опять дурит, — потерла лоб бабка-божество, глядя на разбушевавшуюся старушку.
— Ну так успокойте её, — попросил я шепотом, чувствуя раздражение от настойчивых тычков.
— Для неё это может стать последним впечатлением, — покачала та головой.
— Хорошо, — вздохнул я и поднял руки, — хватит, ухожу.
— Не смей больше приходить сюда, басурманин! — Раздухарилась бабка.
