Слово за слово, всем ясно, что у них дело миром не кончится, все слегка поднапряглись, чтобы разнимать, если слишком увлекутся. Только разнимать их не пришлось. «Берсерк» из кармана ножик выхватил да Михею в пузо — раз, два, три. Как швейная машинка. Гришка кинулся братцу на помощь и тоже нож из кармана тянет, а Дашка, не будь дура, ему подножку поставила. «Берсерк» Михея бросил и на Гришку, как кот, сиганул. Чиркнул ножом — Гриня только ногами дрыгнул, а из-под шеи кровь потекла. Вскочил «берсерк», цап Дашку за руку и — наутёк. Крикнул только: «Кто дёрнется, суки — порежу, как свиней!» И — через канаву, через пустырь — к лесу. А никто и не дёрнулся. Все в шоке. Михей ревёт, кишки потерял, а Гриня лежит смирненько и, похоже, холодеет. Девки визжат, парни орут друг на друга — «Чё, давай за ним, чё стоим-то, он тут, сука, двух пацанов ни за хрен сложил!..» — только догонять «берсерка» с Дашкой никто не рвётся. Кое-кто, вижу, вообще слился по-тихому. Вижу, Настёна по мобиле ментам звонит. А мне что-то совершенно не хочется в участок ехать да потом по уголовке проходить, пусть даже свидетелем. Во-первых, на кой ляд мне лишняя морока, коли я не при делах, во-вторых — как знать, не надумают ли менты перевести некоторых свидетелей в обвиняемые. Я и говорю Генычу: давай-ка, брат, отписываться. А его упрашивать не пришлось: у него ещё судимость не закрыта, условняк за хулиганку — и мы испарились в темпе.
Геныч ещё сказал по дороге:
— Слышь, а нас там вроде и не было, а?
— Правильно мыслишь, — говорю.
Пошли мы через лес — есть там одна тропинка, еле заметная, но ведёт почти по прямо. Идём и слышим где-то впереди и справа слабый-слабый такой стон. Меня сразу мороз по коже дёрнул. Я так скажу: я не супергерой, но и не трус последний (был бы трусом, теперь бы солнца видеть не мог), только вот у нас в лесу всякое случается. Там неподалёку старое кладбище, на котором уже сто лет никого не хоронят. Кладбище всё лесом заросло, оградки-памятники повалились, холмики оплыли, так что, бывает, ночью идёшь домой поддавши, да забредёшь туда невзначай — приятного мало.
Было дело: иду я по лесу, не то чтобы сильно пьяный, да и не очень поздно — только смеркаться начало. Ну, и выхожу к старому кладбищу. А обходить его — лишние полчаса. Я подумал: что я, сопляк, что ли, мертвяков, что ли, боюсь — и решил через кладбище идти. А оно хоть и заросло всё, но граница чётко выделяется — кой-где остатки старой ограды торчат, ну, и холмики, понятно, каких в нормальном лесу не встретишь. Так вот, подхожу я к кладбищу, и только было перешагнул границу ту, как враз ветерок повеял, листья зашелестели, на кладбище что-то заскрипело. Только я назад — всё стихло. Глюки, думаю, шагнул снова — опять та же хреновина. И так несколько раз. Я подумал-подумал и не пошёл. Потратил на дорогу лишний час, но зато нервы сберёг.
А ещё был случай: Геныч с Глюком покойным (тогда он ещё живой был) и Джеком как-то раз шли по лесу, тоже недалече от кладбища, и видят — мужик на пне сидит. Сам в белом каком-то балахоне, и голову опустил. Пацаны его окликнули, а он медленно так голову поднял, а вместо лица — чёрная пустота… Пацаны от того места быстрее ланей по лесу неслись, и, хоть никому не говорили, я думаю, что все они тогда обоссались. Филипповна, которая самогон гонит и на станции продаёт под видом коньяка, тоже рассказывала, как ещё двадцать лет назад видела в том лесу мужика в белом балахоне и пустотой вместо лица. Многие в том лесу и вокруг призраков видели, чуть ли не раз в месяц, и слава у этого местечка нечистая…
Так что, когда мы с Генычем стон услышали, оба дёрнулись.
— Слышал? — спрашивает Геныч.
— Слышу, — говорю.
— Ну что?
— Пошли поглядим.
Ну да, шёл бы я или Геныч один — повернул бы в другую сторону… наверное. А тут — надо друг перед другом крутизну показать.
Идти недалеко пришлось. Вышли мы на махонькую полянку, что и полянкой даже нельзя назвать — так, деревья чуть реже растут — и видим: на земле какая-то девчонка распята, в ступни и ладони ей короткие колышки вбиты. Голая лежит, сама иссиня-белая, даже светится, а ноги до лодыжек и руки до локтей чёрные от крови.
— Ни хрена себе, — говорю, — У нас что, сатанисты завелись?
— А мне похрен — сатанисты, онанисты, — говорит Геныч, — а эта щель тут кстати, а то я уже неделю никому не задвигал… — и тут он штаны расстегнул и болт вытащил.
— Ты чё, Геныч, — говорю ему, — по гнилой статье загремим!
— Иди ты, — говорит, — отдерём и в болоте притопим, делов-то, всё равно ей не жить — и лёг на эту деваху. — Ох, сучоночка, какая же сладкая-а! Ох, как ты любишь, когда тебя пялят, тварь! А ну, не спи, зараза, жопой шевели, а то изувечу.
Только Геныч успел раз пять на ней дёрнуться, как девка извернулась и в шею ему зубами вцепилась. У Геныча стояк сразу прошёл, завопил, как резаный:
— А-а! Не кусайся, сучка! Пусти, тварь, зубы выбью!
