Сэм сглатывает. Я не знаю, когда в последний раз видела его таким неуверенным, как сейчас, в эту минуту. Сейчас я словно бы с расстояния в тысячу миль окидываю взглядом то влечение, которое испытывала к нему, то безнадежное желание пересечь минное поле и отпустить прошлое, хотя бы ненадолго.
Но прошлое никогда не отпускает нас. Оно таится в каждом вздохе, в каждой клетке, в каждой секунде. Теперь я это знаю.
– Боже, Гвен, – шепчет Сэм. – Не делай этого. Пожалуйста, не надо.
Я отстегиваюсь от кресла, открываю дверцу и выхожу навстречу холодному туманному воздуху. Идет дождь – та зимняя морось, которая в мгновение ока может превратиться в лед. Черный лед, который так трудно разглядеть, но, если ты окажешься на нем, тебя неудержимо закрутит и понесет навстречу катастрофе.
Я направляюсь вдоль дороги в направлении движения. Это опасное место для пешехода: асфальт трассы лишь чуть выше уровня гравийной обочины, а справа находится крутой склон, и внизу виднеются лишь острые макушки деревьев.
У меня все болит. Не осталось ничего безопасного, ничего хорошего, ничего доброго. Если я упаду, это не повредит мне. Если Мэлвин начнет резать меня, кровь не потечет. Меня здесь нет.
Когда Сэм обеими руками обхватывает меня сзади, я начинаю вырываться. Сопротивляться. Из проезжающих машин, должно быть, это выглядит так, словно он напал на меня, но никто не останавливается. Никому нет дела.
Больно.
Я кричу. Мой крик взмывает вверх, и пронизанный ледяным дождем воздух бесследно поглощает его, и все рушится вниз и внутрь, и горе давит на меня всей своей тяжестью – как будто на меня навалилась вся планета.
Я испытываю дикое желание просто броситься в этот непрерывный поток машин, я хочу, чтобы все поскорее закончилось в визге тормозов и реве сигналов, в лучах фар и луже крови на асфальте, – но это не спасет моих детей.
– Спокойно, – произносит Сэм почти мне на ухо. Он держит меня так крепко, что я не могу вырваться. – Спокойно, Гвен. Дыши.
Я дышу, но слишком быстро. Голова кружится, меня тошнит. Весь мир сер и полон безразличия, но тепло и твердость Сэмова тела удерживают меня здесь, в этой жизни. В этой боли.
Я ненавижу его за это.
А потом ненависть тает, и под ней оказывается нечто беззащитное, болезненное и отчаянно признательное. Мое дыхание замедляется. Я прекращаю сопротивляться.
Сначала слезы катятся медленно, потом струйками, затем потоком, и Сэм разжимает руки – лишь настолько, чтобы дать мне повернуться и уткнуться в него. Он всегда позволял мне прижаться к нему, хотя я никогда не заслуживала такой милости. Не заслуживаю и сейчас. Его присутствие – единственное, что реально среди этого тумана, мороси, боли, льда.
– Я потеряла своих детей, – выдавливаю я между хриплых рыданий. – О боже, я их потеряла! – Эта боль гнездится в моем сердце, в моем чреве, где я их вынашивала, и она настолько первична, что я не знаю, как ее пережить.
– Нет, не потеряла, – говорит мне Сэм, и я ощущаю, как царапается щетина, когда он прижимается щекой к моей щеке. – Ты никого не потеряла. Но ты действительно хочешь, чтобы их отец убил их мать? Ты думаешь, это спасет их? Я знаю, каково это – чувствовать себя единственным выжившим; это буквально выворачивает тебя наизнанку. Не поступай так с ними. – Я чувствую, как он сглатывает. – Не поступай так со мной.
Мы долго стоим так на холоде, озаряемые огнями проносящихся мимо машин, промокшие под моросью, а потом я говорю:
– Я постараюсь.
Я имею в виду «постараюсь выжить».
И я сама почти верю в это.
То, что Сэм не позволил мне прыгнуть под машину и не хочет отдавать меня в руки Мэлвина, не означает, что наша дружба восстановлена. Я не знаю, существует ли что-либо между нами. Мосты, которые мы возвели из времени, заботы и доброты, теперь разрушены, и по дну глубокой пропасти бежит яростный поток.
Примерно час мы едем в тяжелом молчании, потом Сэм говорит:
– Нам нужно заправить машину. И самим поесть не помешает.
Я не могу даже думать о еде, однако киваю. Не хочу спорить. Я боюсь, что малейшее разногласие между нами отправит нас кувырком в этот горный поток.
Он сворачивает на стоянку возле одного из крупных сетевых заведений; парковка вмещает несколько десятков машин, а торговый центр представляет достаточно широкий ассортимент магазинов, а также ресторан и душевую для усталых дальнобойщиков. Мы занимаем выгородку в обеденном зале и едим жареную курятину с картофельным пюре. Еда слегка подбадривает меня.
– Ты поедешь обратно в Стиллхауз-Лейк? – наконец спрашиваю я Сэма. – Или… домой?
Я вдруг понимаю, что не знаю, где находится его дом. Мы никогда не говорили об этом.
– Я еще не решил, – отвечает он. Мы оба сосредоточенно едим, как будто от каждого кусочка зависит наша жизнь. – Я думаю об этом. – Бросает на меня взгляд – такой короткий, что я едва успеваю его заметить. – Если ты не делала того, что показано на тех записях…
– Не делала. – Каким-то образом мне удается сказать это тихо, хотя хочется выкрикнуть во весь голос. Бить кулаками о стол, пока не разобью их в кровь.
