– А вы в курсе, что ваш ангел сидит на наркотиках и пачками глотает незаконно добытые трициклические антидепрессанты?
– Кончай заливать! Я сам водил Лильку ко врачихе, которая ей эту циклопическую херню прописала.
– Трициклическую, – специально повторила я, чтобы повысить свои шансы на спасение. Надеюсь, мозги обоих пузанов еще не окончательно потонули в жире и способны запомнить одно слово. – Я не вру, спросите у ее московского психиатра.
– Егор, – не выдержал Шумятин, – останови запись. Надо разобраться.
Следователь снова полез в ящик за пультом от камеры.
– Брешет, – замотал головой Зуйков. – Не слушай ее. Лилька бы Генку травить не стала. Какой резон?
– Деньги, конечно. Ваш любимый.
– У нее семья состоятельная, да и денег Генкиных она бы не получила.
– Она заняла только второе место на заочном туре олимпиады. Поступить на бюджет в МГУ у нее шансов не было.
К концу фразы я с удивлением заметила, как замедлилась моя речь. Несмотря на холод, от которого подрагивало все тело, меня бросило в пот.
– Не правда, она поступила! – объявил Шумятину Зуйков. – Уже заканчивает первый курс.
– На платной основе. Родители взяли кредит, – с трудом ворочая языкам, принялась объяснять я, – но денег еле-еле хватило на оплату обучения. Квартиру в Москве снимала я, с папиных сбережений.
– На ходу придумывает, вон как тянет резину.
– Я не придумываю и докажу это на суде.
– Лилька – девка самостоятельная, а ты, – наставил на меня палец Зуйков, – авантюристка. Ее слово против твоего. Кто тебе поверит?
К горлу подступила тошнота.
– Поверят, – сглотнула ком я, – у меня есть доказательство.
– Что? – скривился Зуйков и наклонился в мою сторону.
– Какое? – отстранил его рукой Шумятин.
– Расскажу в присутствии адвоката. У вас сохранилась его визитка? Позвоните…
Кабинет тронулся с места и поехал вбок. Я попыталась зацепиться за край стола, но не смогла сопротивляться гравитации. Тело съехало со стула на пол, и я почувствовала, как изо рта полился поток горячей рвоты. Стоявшие до этого под столом ноги в потертых коричневых ботинках сорвались с места и направились в мою сторону. Они были в паре шагов, когда холодная желеобразная темнота всосала мыски ботинок, а следом поглотила и весь кабинет.
Открыв глаза, я уперлась взглядом в деревянную дверь. С неба падал снег. Я проследила за самой крупной снежинкой. Когда она приземлилась мне на ногу, удивилась, почему стою на улице в домашних тапочках. Ах, да! Я же поругалась с папой и выбежала на улицу в чем была. Снег покалывал плечи сквозь сеточку нового платья, подошвы тапочек промокли. Пришлось вернуться в дом. Папа сидел ко мне спиной. Я постаралась как можно тише прикрыть дверь, но отец все равно расслышал щелчок замка и, не оборачиваясь, спросил:
– Что мы сегодня будем есть?
– Сейчас переоденусь и приготовлю макароны по-флотски.
Я собиралась пойти в комнату, когда заметила, что на тумбе нет телевизора. Конечно, я же его продала, чтобы купить телефон и ноутбук. Без них мне бы даже не удалось найти квартиру в Москве, не то, что окончить первый семестр в МГУ. Не помню, чтобы папа разрешал мне продавать свой телевизор. В Москву он тоже меня не отпускал, поэтому мы и поругались. Как же мне удалось… О Господи! Я прикрыла рот ладонями, чтобы не закричать.
– Чего стоишь? – снова, не оборачиваясь, спросил папа и похлопал по дивану: – Садись. Ты же хотела посмотреть со стариком телевизор, забыла?
– Я его продала.
– Телевизор, или своего старика?
Отец положил руку на спинку дивана и поглядел на меня через плечо. Он был с усами, в клетчатой фланелевой рубашке, такой же, как в тот день, когда научил меня мастерить слоника из бутылок. Двойного подбородка еще не было, но уже намечались морщины между вечно сведенных бровей. Не дождавшись ответа, папа снова спросил:
– И как, добилась ты, чего хотела?
– Почти, – призналась я, догадываясь, что отцу и так все известно.
– Почти не считается. Почти в стакан не нальешь и на хлеб не намажешь. Где твои деньги?!
– Я же тебе говорила: моя цель – не деньги, а…
– Уважение, помню-помню! Так где твое уважение?
Я опустила голову.
– Ну ладно, – махнул он и отвернулся. – Иди лучше, приготовь чего-нибудь пожевать.
