Цитадель преобразилась до неузнаваемости: коридоры отмыты, во всех факелах на стенах горело зеленое пламя, на каждой двери висела табличка с номером аудитории и названием для чего это помещение использовалось. Наверное, не стоило мне закрываться от внешнего мира. Ой как не стоило! Нужно что-то делать и срочно…
— Простите, а почему вдруг? Вдруг все это?
Правильные слова крутились на кончике языка, но ничего путного в голову не приходило. Не возмущаться же, что в академию пришли непонятные люди и устроили в ней свои порядки? Обвинять в захвате территории новое начальство? В лучшем случае пошлют далеко и навсегда. Хуже, если начнут копаться в прошлом.
Кукловод вопрос проигнорировал. Он все также бодро шел по длинным коридорам, вел меня в центральную башню. Насколько мне было известно, именно там располагался кабинет старика-ректора. Отчего же Вольсхому, занявшему его пост, не отобрать и стол с постелью? Да и таскаться с экстренным чемоданчиком уже надоело. Лежал себе да и лежал бы дальше в шкафу. Нет, нужно было в шесть утра сработать пожарной тревоге! Кто же учения в первый день проводит? Или ждут комиссию какую?
Брр… Только этого ко всему прочему не хватало!
В центральной башне я оказалась впервые, а потому в личный кабинет ректора входила с опаской. Чую, отдуваться придется не только за себя, но и за всех тех, кто сейчас чудесно дрыхнул в подземелье. Зачем встала? Притворилась бы спящей и делов-то! В сон клонило немилосердно. Пролетевшая бурная, пьяная ночь не прошла бесследно. По ходу я оправила скомканную одежку и заплела косу, засунув кончик под воротник, чтобы не растрепалась. Чуяла, что предстоял серьезный разговор.
«Гора мышц» зарылся с головой в документы — только темная макушка и была видна, но мое прибытие все равно не проворонил. Бумаги, с которыми он работал до этого, в тот же момент были отодвинуты на край итак заваленного стола, а в свободный центр положена одна папочка Внутри — один листок-заявление по уже знакомой мне форме и краткое перечисление всех повышений уровня.
— Присаживайтесь, адепт Тонверк, — любезно предложил Вольсхий, но из амплуа эдакого чудовища не вышел. — Предстоит серьезный разговор.
Сесть я была только рада, хотя старый стул с надломленной ножкой грозился вот-вот развалиться. Сел бы на него кто потяжелее, вроде Вольсхого или той манисы, которая плевалась ядом в мою сторону в подвале, то точно бы рухнул на пол. Уж я бы позлорадствовала… в глубине души. Нарваться на неприятности все же хотелось меньше, чем выпустить пар.
— Я предлагаю вам стать лидером и представлять интересы прошлогодних адептов академии. Как видите, проводится серьезная реорганизация и помощь каждого…
Сладка песенка, да конец близок. Видимо, я действительно похожа на непрошибаемую дурочку, как однажды заявил Эрж, раз Вольсхий с таким яростным желанием подбивал меня, как мотылька, лететь в пламя костра.
— Отказываюсь! — было сказано решительно, категорично, чтобы ни одна крыса не засомневалась в принятом окончательно решении.
— Что? — удивился Вольсхий, слегка опустивший подбородок, и взглянул на меня исподлобья.
Я впервые увидела на его лице выражение искреннего недоумения, но он быстро взял себя в руки. Кисти сложил в замок на столе, несколько рассеянный карий взгляд с некоторой досадой и злостью вперился в меня, из-за которого тело покрылось гусиной кожей.
— Я отказываюсь, — уверенно повторила и сложила руки на колени, чтобы не начать теребить браслет или поправлять складки туники. — Не позволю сделать из себя крайнюю. Я не буду отвечать за то, в чем вы меня обвините.
— Обвиню? И в чем же, адепт Тонверк? — поинтересовался Вольсхий с явно недоброжелательной ухмылкой. — В мирное время наказание лидеров групп разрешено только за административное правонарушение или подрыв учебной деятельности.
— Произойти может все что угодно, монрес ректор. Даже не пытайтесь меня убедить, что возьмете всю ответственность на себя. Вы не первый, кто брался за реорганизацию академии… — замявшись, я потеряла мысль, а потому не стала продолжать.
Вольсхий зло усмехнулся и споро сделал пометку в единственном листке моего личного дела. Что было записано — я не видела и гадать, вопреки вспыхнувшему любопытству, не стала. Да разве имело смысл то, что думал обо мне Вольсхий?
А еще я заметила, Вольсхий очень любил молчать. Даже после обвинений он не стал с пеной у рта доказывать обратное. Но злобу затаил — это точно.
— Думаешь, мир крутится вокруг тебя? — Вольсхий сделал еще один росчерк пера по моему листку учета, поставил размашистую, витиеватую подпись в самом внизу и закрыл папку. — Мне не нужен крайний. Мне нужен посредник между новой администрацией академии и прежними учениками. Дед очень просил позаботиться о вас, недоучках.
Сердце сжалось: мимолетное предположение, что нас всех все-таки вышвырнут на улицу, начинало реализовываться. Все происходило настолько быстро, что я, привыкшая к размеренности и праздности, не успевала ни среагировать, ни просчитать следующий шаг.
