Мне довольно сильно повезло. Я снял сливки с разоренного Угарита. Не золото, не бронза и не ткани были его настоящим богатством. Люди — вот главная ценность. Искусные ремесленники, которые славятся на все Великое море. Этот мир провалится в бездну именно тогда, когда уйдут вот такие вот горшечники, которые делают великолепные вазы, или медники, способные отлить необыкновенной красоты статуэтку богини или изящный кубок. Здесь, на Сифносе, нет и малой части потребных мне мастеров, да и квалификация их оставляет желать лучшего. Островитяне умеют добывать золото и серебро, а еще умеют ловить рыбу. Это не совсем то, что нужно мне сейчас. Ведь я жду карательный рейд из Навплиона, а у меня всего одно нормальное судно, да и то не испытанное в деле.
— Почтенный Заккар-Илу, — повернулся я к мастеру, который стоял рядом со мной. — Давай узнаем, на что способен твой корабль.
Палинур, полтора десятка лет водивший корабли, чуть не плакал от восторга. Люди, которые привели сюда мою бирему, шли по старинке, подняв только один парус и ночуя на берегу. Они попросту боялись. Но теперь… Теперь бояться было не нужно, и матросы, весело матерясь на трех языках, тянули канаты, то поднимая паруса, то опуская. Получалось у них это на редкость бестолково.
— Разворачивай к ветру, — прокричал я, стараясь заглушить шум моря. — Ну же, вспоминай! Я тебе объяснял!
— Великие боги! — бормотал Палинур, шевеля огромным веслом, прикрученному к правому борту. — Как хорошо, что оно приделано намертво, Эней! Я бы просто в море улетел!
— Бог Йамму! Дай нам милость свою! — мастер Заккар-Илу стоял на коленях и бросал в воду серебряные кольца. — Прими мою жертву во имя твое! Ибо никто из смертных пока не видел такого!
А посмотреть и впрямь было на что. В этот самый момент корабль дал такой крен вправо, что мастер покатился по палубе кувырком, а гребцы внизу завыли от ужаса. Даже кормчий Палинур, невозмутимый обычно, побледнел и изо всех сил попытался выправить корабль движением руля. Тщетно.
— К левому борту прижались! Все! Быстро! — заорал я, и гребцы сгрудились в кучу, поминая всех богов. Корабль подумал немного и нехотя выпрямился, словно извиняя наше незнание.
— Ага, — глубокомысленно произнес Палинур. — Я так резко веслом больше двигать не буду. Ему это не понравилось.
— Да, — проглотил я набежавшую слюну. — Ты не двигай, хорошо? Так резко…
Кораблик резво бежал по волнам, поймав боковой ветер, а гребцы, бросившие весла, столпились на палубе и завороженно смотрели, как надулся непривычного вида парус. Вода кипела, разрезаемая острым носом, увенчанным бронзовым бивнем, а вопли счастливых матросов, пляшущих от восторга на палубе, разгоняли даже бесстрашных чаек, которые облетали нас за стадий. У моряков было целых две причины для радости. Первая: необычно высокие борта и приподнятая абордажная палуба скроют их от стрел и копий, и вторая: не так уж и часто им придется на этих самых веслах сидеть. Ветер сделает за них всю работу. Шестнадцать пар весел по два ряда. Шестьдесят четыре морских пехотинца плюс полтора десятка лучников на палубе, укрытых щитами. Восемьдесят человек! Это примерно на тридцать больше, чем брал обычно на борт любой корабль этой эпохи. Мы вышли в море с полным вооружением и запасом стрел. Корабел Заккар-Илу должен сдать свою работу, испытав ее в полевых условиях.
— Надо найти какую-нибудь лохань и утопить ее! — крикнул я Палинуру, и тот понятливо кивнул.
— Я знаю одно местечко неподалеку, — спокойно сказал он. — Там вдоволь всякого отребья. Нам даже стараться не придется. В этих водах от критян спасу нет.
Я удивился, но промолчал, притворившись, что так и было задумано. Я имел в виду какое-нибудь рыбацкое суденышко из тех, что пора разобрать на дрова, но кормчий повернул на юг. От нас до Крита — рукой подать. День пути!
Я когда-то читал, что римская либурна под парусом делала три-пять узлов в час, а византийский дромон-разведчик при попутном ветре мог выдать и все девять. Оценить эти цифры я мог только косвенно, но то, что корабль идет чуть ли не вдвое быстрее, чем тот, что я получил в приданое — непреложный факт. Даже мой кормчий Палинур, на смуглом лице которого обычно редко проявлялись эмоции, явно потрясен. Он всегда был похож на африканскую маску, вырезанную из темно-коричневого дерева. Такой же спокойно невозмутимый, с резкими чертами лица. Но сегодня его губы то и дело складываются в счастливую улыбку, чего, откровенно говоря, за ним отродясь не водилось. Мужик он суровый и на редкость неприветливый. И у него всегда припасена ласковая зуботычина для нерадивого гребца.
— Вон они! — кивнул Палинур на три кораблика, которые вырвались из какой-то бухты на севере Крита.
