Десятки кораблей уже пришли сюда и были вытащены на берег. Воины разбили свои шатры вокруг них и развели костры. Должны прийти еще десятки кораблей со всех концов Великого моря, от Итаки до Родоса, и от Пилоса до Гомоллы Фессалийской. Ахейцы, локры, беотийцы, минийцы, абанты, критяне, этолийцы, мирмидоняне… Множество племен и вождей ждут здесь. Кто-то явится по приказу ванакса, кто-то — исполняя давнюю клятву, а кто-то и вовсе из-за жадности к крови и добыче. Все эти люди хорошо понимали друг друга, их наречия были близки. А потому-то весть о старинном пророчестве перелетала от костра к костру, и от отряда к отряду, порождая в воинах недовольство. Никто из них не хотел идти против воли богов. Это было первое, о чем узнал царь Агамемнон, когда прибыл в Авлиду.
— Что там за шум? — недовольно спросил ванакс своего слугу, который вошел в шатер намного торопливей, чем того требовали приличия. Даже поклон его показался царю быстрым и небрежным. Ванакс подавил вспыхнувшее было желание разбить ему морду. Наверное, у слуги имеются на то веские причины.
— Воины, господин! — ответил бледный как мел слуга. — Они отказываются идти в поход, великую жертву требуют.
— Мы принесем в жертву десять быков, — непонимающе посмотрел на него царь. — Так всегда делается. Чего они еще хотят?
— Они говорят… — слуга невольно проглотил набежавшую слюну. — Они говорят, что нужно человеческой жертвой умилостивить богов.
— Ну и умилостивим! — Агамемнон начал гневаться. — Зарежем раба какого-нибудь, да и делу конец.
— Не согласятся они на раба, — замотал головой слуга. — И даже на царское дитя, рожденное рабыней, не согласятся. Говорят, какое-то старинное пророчество есть. Пусть владыка выйдет к воинам и послушает их сам.
Агамемнон, закипая гневом, откинул полог шатра и вышел на улицу, прикрыв глаза от слепящего солнца. Его ставку окружили тысячи воинов, которые смотрели на него с немым ожиданием.
— Чего вам? — сварливо спросил Агамемнон, по хребту которого побежал ледяной холодок. Даже простые копьеносцы из диких земель смотрели на него так, как будто он был что-то им должен.
— Жертва, царь! — выкрикнул один из них, крепкий мужик с вытекшим глазом, и плешивый, как коленка. — В жертву принеси плоть от плоти своей, иначе не будет нам удачи в том походе.
— Да вы спятили, что ли? — заревел царь, обводя воинов наливающимися кровью глазами. — Мне своего сына зарезать нужно, чтобы вам не страшно было на войну пойти?
— Сына резать не нужно, — рассудительно ответил тот же воин. — Он у тебя один. Дочь принеси в жертву богам, иначе воины не пойдут с тобой. Дочерей у тебя три.
— Ты кто такой? — прохрипел Агамемнон, с ненавистью разглядывая воина.
— Я Калхас, — с достоинством ответил тот. — Я всегда правду в лицо говорю!
— Тебе, наверное, за это глаз выбили? — усмехнулся царь, но никто не засмеялся.
— Я глаз в битве потерял, — гордо подбоченился воин. — Не тебе меня в этом упрекать, царь. Я от боя не бегаю, но против воли богов не пойду. И никто из этих воинов не пойдет! А боги говорят, что царевна или царевич должны на жертвенный камень возлечь.
Агамемнон, сердце которого сжалось от горя, оглядел буйное людское море. Он цеплялся взглядом за равнодушные глаза, и ни в ком не встретил сочувствия. Этим людям было плевать на его боль, они верили в пророчество.
— Десять красивых рабынь в жертву принесу! — крикнул Агамемнон, но его голос потонул в возмущенных воплях. — Пятьдесят! Сто! Сто рабынь! Неслыханная жертва! Небывалая!
Агамемнон пытался перекричать людское море, но он не слышал даже сам себя. Чутьем человека, который правит уже много лет, он ощутил тщетность своих стараний. Они с места не сдвинутся, пока не получат желаемого. Он не стал больше унижаться перед ними. Царь повернулся и вошел в шатер, в который уже набились вожди племен и басилеи подвластных ему областей.
— Если хочешь начать эту войну, прикажи доставить сюда свою дочь, ванакс, — сказал Нестор, убеленный сединами муж, самый разумный из всех присутствующих.
Агамемнон обвел глазами собравшихся. Сфенел, верный соратник, Диомед, храбрейший из храбрых, громила Аякс, афинянин Менесфей, Тлеполем с Родоса, прячущий в бороде кривую усмешку Одиссей и даже родной брат Менелай. Все они смотрели на него с немым ожиданием.
— Идите все, я поступлю как должно, — вымолвил царь, и через мгновение его шатер опустел.
— С вестью к царице поедешь, — выдавил из себя Агамемнон, когда слуга почтительно застыл рядом. — Сообщи, что моя дочь Ифигения замуж пойдет за вождя мирмидонян Ахиллеса. Пусть царевна едет сюда немедля. Если проболтаешься кому-нибудь в Микенах, кожу с тебя сдеру! Пошел вон!
Слуга выскочил из шатра, а царь завыл раненым зверем. Он молотил по столу огромными кулаками, клоками рвал волосы и бороду, а потом упал наземь, заплакав впервые за много лет. Он уже сделал свой выбор, и он заставит троянцев сторицей заплатить за него.
Конец второй книги цикла.
