…Я привожу фрау Гутенберг и её дочь к себе на квартиру. Любезно предлагаю снять обувь и верхнюю одежду. Кипячу кофе. Открываю (невиданная роскошь) сразу четыре банки свиной тушёнки (они съедают только одну – стесняются). Объясняю, что им нужно привести себя в порядок перед встречей с фюрером великогерманского рейха: гостьи, разумеется, соглашаются. Вода греется на дровах, особь идёт мыться. Я галантно предлагаю матери прогуляться со мной, оценить гравюры: ноль подозрений! О боже мой, вот какому идиоту сейчас интересно пялиться на гравюры? Провожаю в соседнюю комнату, оглушаю дуру рукояткой пистолета. Связываю, заталкиваю в рот кляп, тащу в гардероб. Задохнётся или нет – не моё дело, судьба фрау Гутенберг меня не волнует. Легко отпираю дверь ванной, и при тусклом свете свечей вижу особь – абсолютно голую, намыленную, с мокрыми волосами. Мгновение любуюсь ею – чудесный вариант молодого, сильного животного: небольшая грудь вздымается, спортивный плоский живот, на бёдрах – ни грамма жира. Блеск. А ведь совершенно спонтанный, внезапный выбор – и вдруг такое сокровище. Жаль, не встретились раньше, когда Тиргартен был ещё девственно пуст и свободен от поваленных деревьев. Пожалуй, состоялась бы великолепная охота.
Она смывает с лица мыльную пену, видит меня в проёме.
Вскрикивает. Роняет мыло. Поспешно и неловко закрывается руками.
– Что вам надо?!
Я спокойно наставляю ей в лицо пистолет. Зрачки особи расширяются от ужаса.
– Делай, как я скажу, и твоя мать останется жива. Не надейся, насиловать тебя не станут. Вот новая одежда. Облачись и выполняй все мои инструкции.
– Но, господин…
– Быстро. Иначе вы обе умрёте.
Я кладу на маленький столик платье, сшитое из золотистого китайского шёлка, парик с густыми светлыми (разумеется, настоящими) волосами, коробочку с косметикой. Смотрю на часы – сколько времени у меня ещё в запасе? О тех существах из леса беспокоиться не стоит – пусть это обошлось в совершенно кошмарные деньги, но человек, столь поспешно вызванный мной по телефону, знает свою работу: я неоднократно в этом убеждался.
Гарантирую, они уже мертвы.
«…Господь свидетель, я не виновен. Понятия не имею, что делать. У меня ведь и в помине нет богатых друзей с ушлыми адвокатами, способными доказать – я ни при чём. У шерифа О’Доннелла простое задание – заставить арестованного признаться в кровавом убийстве множества человек. А арестант – это и есть я. Полиция сбилась с ног, разыскивая серийного убийцу, но не может напасть на след, вот шериф и решил выслужиться. Он приходит с ухмыляющимися помощниками в камеру каждый вечер, на ходу засучивая рукава. Меня бьют, требуя подписать бумаги. Я сплёвываю кровь на каменный пол. Кажется, мне сломали пару рёбер, и это ещё весьма скромная мысль. Я слаб, в пятьдесят два года трудно изображать героя… Признайтесь, вы бы на моём месте продержались ещё меньше: шериф и полицейские умеют выбивать признания. Каюсь, я сдался. Кашляя и задыхаясь, подписал признание в преднамеренном убийстве Флоренс Полилло, чьё разрезанное на части тело было обнаружено 26 января 1936 года на Двадцатой Восточной улице в центре Кливленда, за торговым лотком. Опознали случайно: как у большинства жертв Мясника, у женщины отрезана голова – и эту самую голову полиция так и не нашла.
Мясник убивает уже несколько лет.
