Сначала он взял свой портфель, потом ее руку. Как и она, он пошел босиком.
Они отправились в зал ресторана.
На него смотрели, когда они зашли. И на ребенка. Взгляды переводили с него на ребенка и обратно.
Девушка, которая обслуживала его уже много раз, спросила:
— Ах, господин Хофмейстер, я вижу, у вас сегодня гостья?
Он кивнул, проводил Каису к ее стулу, снял шляпу. Он думал, что умрет от страха, но не сдавался. Разговоры вокруг стихли.
В отличие от других вечеров, он заказал воду без газа. Он нагнулся к официантке, как будто собирался сообщить ей что-то доверительное.
— Прошу вас извинить нас за босые ноги, — сказал он. — Это все жара. Ноги отекли. Жидкость плохо отходит. И собирается в ногах. Почему именно в ногах? Я не знаю. Но она в ногах, в ступнях, жидкость. Очень прошу вас простить нас. Мы приносим свои извинения. И другим гостям тоже.
— Конечно, — сказала она. — Конечно, господин Хофмейстер. Ничего страшного.
В хлебной корзинке, которую тут подавали, всегда было несколько длинных хлебных палочек.
Он переломил одну пополам и протянул Каисе.
— Ешь, — сказал он.
Она стала есть, не сводя с него глаз.
Он тихонько барабанил по столу указательными пальцами. Разговоры за соседними столиками постепенно оттаяли.
— Так-так, — сказал он. Он не знал, как ему себя вести и что делать. — Значит, так, Каиса, я приехал из Нидерландов, ты знаешь, где такая страна? На севере Европы. Очень далеко. Отсюда нужно лететь до нее четырнадцать часов. А с пересадками все восемнадцать. И я…
Он протянул ей еще одну хлебную палочку, на этот раз не разламывая.
— Или ты хочешь обычный хлеб?
Она покачала головой.
— Мне скоро на пенсию. Точнее, я уже на пенсии, можно и так сказать, потому что я больше не работаю. Меня отстранили. Хотели уволить, но юристы сказали, что из-за моего возраста это невозможно. — Он смахнул со стола крошки.
Каждый вечер тут включали одну и ту же музыку. Только сейчас до него дошло, что он уже сотни раз слышал эти песенки. Каждый раз одни и те же по три-четыре раза.
— Знаешь, я, — сказал он довольно спокойно благодаря принятому «лекарству», но все же немного смущаясь, — я несчастный человек, как ни посмотри. — Он снова засмеялся, как будто удачно пошутил. Он много смеялся в этот вечер. — Но, — продолжил он, — никто этого не заметил. Да и как было заметить? Разве я подавал вид? А когда ты несчастлив, то спрашиваешь себя…
Ему в руки сунули винную карту, и он без долгих раздумий выбрал шардоне из Южной Африки.
— А для юной дамы, — сказал он, — лимонад? Кока-колу?
Она кивнула.
— Кока-колу?
Она снова кивнула. На этот раз увереннее. Даже с настойчивостью.
— И кока-колу, — сказал он. — Для этой юной дамы.
Как будто они путешествовали вместе уже много дней. Как будто они все время только этим и занимались. Ели, спали, просыпались, снова ели. Они как будто отлично понимали друг друга.
Он протянул ей еще одну хлебную палочку.
Она с аппетитом ела.
— Несчастье, — продолжил он. — Мы об этом говорили. Все ведь несчастны. А когда ты это понимаешь, то тебе уже все равно. Счастье — это поза, миф, форма вежливости, на праздниках, на торжественных ужинах. Я несчастный человек, но я не намного несчастнее других людей, так я говорил себе всегда в трудные моменты. Мое несчастье было средненьким. У меня двое детей. Красивый дом. Прекрасный дом. — Вдруг он замолчал. — Теперь твоя очередь рассказывать.
Она перестала есть. В руке у нее все еще был зажат кусок хлебной палочки. Бедняжка, так можно было бы о ней сказать. А Хофмейстер подумал, что это слово отлично подходило и ему самому, когда он еще был другим, когда он еще не определился, когда с ним еще почти ничего или совсем ничего не было понятно. История, которая могла повернуться в любую сторону.
— Да, — кивнул он. — Теперь ты должна что-нибудь рассказать мне. Сколько тебе лет?
Принесли шардоне. Он попробовал вино, не ощущая вкуса. Быстро, небрежно, не слишком воспитанно. Хотя именно таким он не хотел быть. Но ему не хватало терпения.
Он еще подождал, пока девочке принесут кока-колу.
— Ты хочешь лимончик? — спросил он. — Любишь колу с лимоном? Тирза, моя дочь, всегда пила колу с лимоном. С самого раннего возраста. Но мы почти никогда не разрешали ей пить колу. Мы были против колы. Я был против колы.
Она покачала головой. Она не хотела лимон.
— Ну хорошо. Тогда давай выпьем за… За этот вечер, за нашу встречу. За тебя, Каиса, за тебя.
Он чокнулся своим бокалом с ее стаканом.
Она пила так же, как он. С жадностью.
Когда им дали меню, он понял, что она не умеет читать. По крайней мере, как следует. Она смотрела на меню так же, как смотрела на него, — приоткрыв рот. Как будто сейчас что-то произойдет. Как будто меню с ней заговорит.
Он заказал ей куриный суп. Куриный суп ведь тоже можно считать лекарством.
— А что ты будешь на второе? — спросил он. — Рыбу или мясо?
Она смотрела на него, все еще зажав в кулачке последнюю хлебную палочку.
— Рыба или мясо? — повторил он. — Каиса, что ты хочешь?
— Мясо, — сказала она.
Он решил заказать баранину. Вполне подойдет.
Себе он заказал карпаччо из козленка, а потом рыбу.
