Он закрыл балконные двери, чтобы дети их не слышали.
— У нас не срослось.
Она сделала пару шагов в его сторону. Ткань на юбке была готова вот-вот треснуть.
— Не хочешь знать, что именно?
Он кивнул:
— Конечно, я все хочу знать. Что там у вас не срослось? Рассказывай, но только покороче, прошу тебя.
— Он хотел ребенка.
Она улыбнулась воспоминанию. Скорчила гримасу. Она стояла перед ним полуголая, похожая на Иби. То есть это Иби была похожа на нее. Тирза не была. Тирза ни на кого не была похожа.
— Так почему же ты не родила? Ты же еще могла тогда родить. Ты была еще в самом репродуктивном возрасте, когда меня бросила. Все бы запросто получилось.
— Не получилось. У него не получилось. Оказалось, он бесплоден. И он тогда просто взбесился. Стал говорить, что это моя вина. Прямо с катушек слетел. Вот так-то, Йорген. Не очень-то счастливая история?
Она снова ухмыльнулась.
Он положил на кровать рубашку, которую все это время держал в руках. Бросил взгляд на часы. Чего он мог хотеть от этой женщины, с которой у него не было ничего общего, кроме двух дочерей и примерно половины совместной жизни? А может, и того не было. Почему тогда, шесть дней назад, когда она вдруг возникла у него на пороге, он не сказал ей: «Я сниму тебе отель. Давай встретимся завтра? Выпьем где-нибудь кофе». Почему он никак не может ее отпустить? Ведь давно же пора.
— У него было мертвое семя, а он сказал, что виновата я. — Она опять ухмыльнулась, будто рассказывала анекдот, который, кроме нее, никто не понимал.
Он наклонился и снял ботинки.
Посмотрел на нее, и его супруга одобрительно кивнула.
Хофмейстер снял носки и вспомнил, что внизу в холодильнике гостей ждали суши и сашими. Он был ужасно горд тем, что смог приготовить все это сам, с такой отдачей и с такой любовью.
Носки он сунул в ботинки.
— Мертвое семя, — повторил он. — Да уж, ничего хорошего.
Он быстро стащил с себя брюки.
Аккуратно повесил их на спинку стула, это были его лучшие брюки, и ему еще предстояло весь вечер изображать в них радушного хозяина.
Он остался в одних трусах посреди собственной спальни. У него уже наметился небольшой животик, но для мужчины его возраста это было вполне простительно.
— Зачем ты вернулась? — спросил он.
Она дотронулась до шеи.
— Ты же сам это уже сказал, — ответила она. — Ты же сам все знаешь, ты всегда все знал.
— Что я сказал?
— Что мне некуда было идти.
Он посмотрел на джинсовую коротенькую юбку, на складку на животе, которая слегка нависала над юбкой, но это не было некрасиво. Это было почти очаровательно, и эта женщина, которую он ненавидел и презирал — если не постоянно, то очень часто, гораздо чаще, чем ему бы хотелось, — вдруг чем-то растрогала его. Больше, чем он ожидал, больше, чем он готов был признать. То, что осталось от нее, растопило его сердце. Потому что осталось так мало. Он прекрасно это видел, не мог этого отрицать. Так мало. Он был хранителем ее прошлого, ее соблазнительности, он ничего не забыл, он все еще видел ту, кем она была, несмотря ни на что. В его памяти жили все ее авантюры, каждый день заново.
— Мы с ним еще даже съездили во Францию, — сказала она. — Но это не помогло. Мертвая сперма во Франции тоже не ожила.
Он посмотрел себе на ноги.
Потом поднял глаза на свою супругу.
— Я специально для тебя стала такой вульгарной, разве ты не понял? Я никогда еще не была такой вульгарной.
— Да-да, — сказал он. Он все видел.
— Тебе же чем вульгарнее, тем лучше? Ты же хочешь такую женщину?
Он кивнул, тяжело дыша. Не от возбуждения. А потому, что измучился. Воспоминания о счастье — это мучение. Старые воспоминания. Ему пришлось признать перед самим собой, что он ошибся. И что результатом этой ошибки стали два новых человека. Две новые ошибки, раз уж так. И это тоже было на его совести.
— Да-да, — кивнул он. — Я вижу. Ты никогда еще не была такой вульгарной. И ты сделала это только ради меня. Исключительно для меня.
Темно-синие носки с голубыми полосками выглядывали из его ботинок как гномы.
— Нам нужно поторопиться, — сказал он. — Потому что гости вот-вот придут. Они давно должны были прийти.
— Поторопимся, — сказала она. — Все будет очень быстро. Как ты хочешь?
— А ты как хочешь?
Она покачала головой.
— Вот видишь, — сказала она. — Зверь в тебе не умер. Ты же чувствуешь, что он жив?
Хофмейстер сделал пару шагов в ее сторону. Он протянул руку и коснулся ее соска, за который она только что себя теребила.
— Зачем мы это делаем? Разве мы не слишком старые для этого? Может, стоит вести себя более разумно?
Она осторожно отодвинула его руку.
— А ты не видишь? — спросила она. — До тебя до сих пор так и не дошло? Йорген, ты слепой? У нас с тобой нет никого другого. — Она делала ударение на каждом слове, на каждом слоге, как будто вела диктант.
Он придвинулся ближе.
— И это все? — спросил он. — Это единственный повод?
