— А почему, как ты думаешь, я вернулась к тебе? Потому, что я знала, что ты меня не выгонишь. Потому, что я знала, что у тебя никого нет. Да кто тебя еще захочет? Посмотри вокруг, Йорген, мы остались одни. Больше никого нет. Только мы, только то, что осталось от нас и нашего зверя.
— Откуда ты знала, что я тебя не выгоню?
— Да ты ни разу в жизни меня не выгнал. Так с чего бы тебе выгонять меня в этот раз? Ты всегда был трусом. То, что я тебя бросала, тебя не сильно беспокоило. А вот то, что соседи заклеймят нас позором как плохих супругов, вот с этим ты никак не мог смириться.
Он сглотнул.
— Кроме тебя, никого не осталось, Йорген. Все остальные… — Она вздохнула. — Все остальные умерли, заболели или посходили с ума. Или нашли себе что получше, помоложе и больше меня не хотят, даже кофе со мной выпить их не заставишь. Боятся за свою новую жизнь. Так что ты единственный, Йорген, ты — все, что осталось. Единственный выживший. Получается, ты — победитель. Я досталась целиком и полностью только тебе.
«Это проклятие, — подумал он, — это опять то самое проклятие. Оно никогда от меня не отстанет, оно висит надо мной как туча, а когда я умру, оно повиснет над моими детьми». Поэтому он никогда не хотел детей, он чувствовал это, он не хотел передавать им свое проклятие. Пока они все-таки не появились. И тогда он потерялся, он потерял сам себя сначала в Иби, потом в Тирзе. И забыл о проклятии.
— Что скажешь, я же дико вульгарная?
Он посмотрел на нее и сказал медленно и задумчиво:
— Да, разумеется, ты дико вульгарная.
— Как ты хочешь, Йорген? Ты должен сказать мне. Это твой вечер. Это ведь немного и твой праздник. Ты же заботился о Тирзе все эти годы.
Тирза, он услышал это имя и как будто очнулся. Тирза. Это правда, он заботился о ней все это время. Он жил ради нее, благодаря ей, вместе с ней, рядом с ней, растворившись в ней. Ему ужасно захотелось закричать, позвать на помощь, но его все равно никто не услышал бы.
— Я хочу тебя отшлепать, — выдохнул он.
Она улыбнулась, и он представил себе, как она стояла вот так же перед другими мужчинами в лучшие времена. Например, перед этим, своей школьной любовью. В жилой лодке, надменная и недоступная. Как лодка покачивалась, мимо проплывали прогулочные катера с туристами, которые кричали и пели. Лето. А закончилось все мертвой спермой.
Хофмейстер сел на кровати, на своей половине. Он посмотрел на балконные двери. Из соседского сада доносились детские голоса.
— Вот и все, что от нас осталось, — сказала она и подошла к нему. — Не слишком много, да? Но мой зверь податлив, мой зверь иногда доводит меня до безумия, такой он ненасытный. И твой зверь все еще жив, Йорген. Он все это время ждал только меня. Можешь ничего мне не говорить. Я сама все знаю. Он все это время ждал только меня.
Она легла животом к нему на коленки. Он все еще слушал детские голоса, но теперь к ним добавился плач. Кто-то упал. Они часто падали, соседские дети, они были еще маленькие и неугомонные.
Он положил левую руку на джинсовую мини-юбку своей старшей дочери, на задницу своей супруги, которая сбежала от него на лодку к любовнику. Вот и вся история, миф о его жизни.
— Я такая вульгарная, — сказала она шепотом. — Такая жутко вульгарная, тебе должно быть ужасно стыдно из-за этого.
Хофмейстер задумчиво поглаживал ее по заднице, как гладят кота, задремавшего на коленках.
— Я плохо себя вела, — прошептала она. — Я всегда была такой непослушной. Я — твоя фантазия. Ты всегда мечтал только обо мне. Я — твоя мечта, и ты можешь ко мне прикоснуться, Йорген. Вот почему я вернулась. Потому, что я твоя фантазия. Скажи это. Скажи, что я твоя фантазия.
— Да, — сказал он. — Ты моя фантазия. И я могу к тебе прикоснуться.
Он подтянул юбку, не принадлежавшую его супруге, чуть выше. Собрав все силы, на которые только способен человек, охваченный смертельным ужасом, он опустил правую ладонь на ее ягодицы и почти одновременно сказал:
— Меня отстранили.
Она не разобрала его слов.
Он снова шлепнул ее по заднице, все еще в ужасе, и сказал:
— Меня отстранили. Я лишний. Упразднили. Отстранили. А теперь я буду тебя отстранять.
Она все равно ничего не поняла, сползла с его коленок и поправила юбку дочери. Как будто целомудренность вдруг тоже оказалась очень важной.
— Что ты там кричал? — спросила она. — Я ничего не разобрала. Что ты говорил?
— Ничего.
— Ну прости, — сказала она и погладила его по голове.
— В чем дело?
Он так и сидел на кровати. Она могла бы опять улечься к нему на коленки. Игра могла продолжаться, как будто они и не прерывались. Как будто они не прерывались на эти годы.
— Извини меня, — сказала она.
— За что тебя извинить? Ты ничего не сделала.
— Ничего не получится.
— Чего?
— Вот этого.
— Как это? Чего не получится?
— Не получится перепихнуться.
Он встал с кровати и поправил покрывало. Хоть оно и лежало точно так же, как и до этого.
