Все было открыто, распахнуто, сдвинуто с места и перевернуто. Емельянова не нашли. Прошка Коза подступил к Федоровой жене Афросинье:
– Или отдавай государево письмо, или дом разграбим!
Письмо – бумага, дом – нажить надо. Невдомек купчихе, что бумага из августейших рук в руки тоже дело непроживное. То, что в сундуках, купить можно, а вот царское доверие не купишь. Тут не деньги нужны и не деньжищи, а чтоб серебро, как зерно, на мешки считалось.
Отперла Афросинья заветный ларец и отдала царское письмо Прошке:
– Исполняй договор! Уводи своих людей.
Прошка туда-сюда, но где там! Людишки как горох по дому рассыпались. Видит Афросинья – дело плохо. Взяла ключи, спустилась вниз и отперла один из погребов.
– Это – ваше, все остальное – мое. Пейте и убирайтесь!
Глянули людишки в погреб, а там бочки с вином.
– Эге-ге-э-эй!
Полезла братва.
Тут как раз Донат прибежал.
Мимо толпы, по лестнице наверх, на женскую половину. А там визг. Ворвался Донат в комнату, глядит – Агриппина с младшими сестрами Мирона чем попало лупят: тепа тепой, а тоже не промах – под шумок целоваться к девицам прибежал. Схватил Донат брата своего двоюродного за шиворот, выбросил за дверь, хотел по лестнице спустить, а тут сама хозяйка, Афросинья.
Поглядела на Доната, на встрепанных девиц, поняла, в чем дело, и за ухо сыночка взяла:
– В чулан тебя на хлеб-воду запру!
Крепка Афросинья, перед таким нашествием не дрогнула. А все ж лица на ней нет. Жалко стало тетушку. Опять же мать с сестрами под ее крышей живут. Подошел к хозяйке Донат, шепнул:
– Федор твой жив. Сам помог ему от толпы спрятаться.
Быстро глянула хозяйка на Доната, быстрым крестом его перекрестила:
– Слава Богу! Будь и ты здрав!
Ну, а тут уж наконец сестрицы Доната облепили. Кому беда, а кому радость. Повели его к матушке. Все разом говорят, все тискают. Улыбается Донат, а слезы сами из глаз текут.
Вдруг загудела на дворе толпа и смолкла. Выглянул Донат в окно – уходят псковичи. Прошка Коза со своими стрельцами позади, отставших подгоняет.
– Пора мне! – сказал Донат. – Я и так уже на службу опоздал, как бы не хватились меня. К воеводе в доверие вошел.
Поглядел на Варю, на Агриппину, достал из-за пояса пистолет и отдал Агриппине:
– Кто сунется – не жалей!
Мать руками замахала, а сестричка в пистолет вцепилась. Брата в щеку чмокнула.
– Мой! – В платье обширном подарочек спрятала.
Помчался Донат сломя голову на службу.
Новые правители
А возле Съезжей избы вот что творилось. Псковичи вскрыли ларец с казной, какую Нумменс вез своей королеве, и при нем пересчитывали деньги. Считал всегородний староста Иван Подрез с площадным подьячим Томилой Слепым, а все стояли вокруг и следили за счетчиками.
Другой всегородний староста, Семен Меньшиков, от опасного сего предприятия отстранился. Был он против того, чтобы казну трогать. Просил псковичей отпустить Логина Нумменса с миром. И за те слова псковичи не только закричали на Семена, но и замахнулись.
Деньги пересчитали, казну – в ларец. Ларец запечатали. Приставили к нему московских стрельцов, а к стрельцам – своих стрельцов, с Максимом Ягой, и отправили казну за три версты от Пскова, на подворье Снетогорского монастыря.
После этого торжественного действа подступили к Нумменсу. Привезли его к Всегородней избе, поставили на дщан и велели раздеться донага.
– Я королевский посол! – закричал в бешенстве Нумменс. – Неужели вы посмеете обесчестить меня перед всеми?
– Мы тебя не бесчестим! – возразили ему. – Мы тебя хотим всем миром осмотреть: не спрятано ли на тебе тайной грамотки. Смотреть же тебя в избе не больно складно: сплетни пойдут. Один скажет одно, другой другое. А тут – на глазах у всех. Да и ты не стыдись. Мы ведь не ради сраму твоего растелешим тебя – ради дела.
– Я лучше умру! – закричал Нумменс.
Но Иван Подрез, по совету подьячего Томилы, кликнул палачей. И они явились. В красных рубахах, с кнутами.
Заплакал Нумменс: лучше уж раздеться, чем быть позорно битым. Сбросил платье.
Каждую вещь псковичи прощупали, все бумаги забрали, велели Нумменсу одеться и повезли его туда же, где казна хранилась, на Снетогорское подворье. Сторожей ему миром выбрали: пять попов, пять посадских людей и двадцать стрельцов.
