О, если бы Донат знал об этих мыслях Пани!
Возмущение
Между реками Исковой да Великой, за стенами высокими, за башнями круглыми, стоит Кром, Кремль псковский. В день двадцать восьмого февраля 1650 года разлилось по Крому то, что бури бурливее, то, что вод текучее, – море человеческое: псковичи пришли миром думу думать.
Один кричит – всем слышно, ну, а как все кричать возьмутся?
Покричали.
Умный глотку драть не будет. Умный подождет, когда крикуны, покричав, уморятся.
Уморились.
Смолкла площадь. Пришел черед умникам говорить.
Говорил Томила Слепой:
– Не дадим воеводе псковский хлеб на сторону отдавать. Своих едунов вон сколько. Все бы нам думывать, как перед заграницей в грязь не ляпнуться. А кто о нас, сирых, подумает? Когда черед до нашей бедности у царя московского дойдет? Забыты мы! А коли так, мы сами о себе вспомним! Кукиш тебе, Никифор Сергеевич, кукиш тебе, а не хлебушек!
Толпа, предовольная сказанным, на руки подняла Томилу, да ведь говорил-то он первым. А вторым говорил Максим Яга, а третьим Семен Меньшиков, а четвертым Иван Подрез, пятым Никита Сорокоум. Говорили, что самовольством жить – беду нажить. Говорили, что государеву указу противиться – не токмо земных владык прогневить, но и самого Господа Бога. По закону надо жить. Коли случилась скудость в хлебе, надобно челом государю ударить. Государь детей своих, народ свой, в беде не оставит. Только надо к самому Алексею Михайловичу с челобитьем пробраться, бояре, что вокруг него, грамоту спрячут.
Подержали на руках псковичи Томилу, опустили на землю, а потом и головы опустили, а потом, опустивши головы, домой было пошли.
Тут и бунту конец.
Вдруг крик:
– Люди!
Остановились.
От Петровских ворот прибежал Прошка Коза.
– Немец [9] едет! Везет казну из Москвы!
Швед Логин Нумменс в сопровождении десяти стрельцов и пристава Тимашева, подъехав ко Пскову московской дорогой, не нарушая правила, писанного для иностранцев, в город не поехал, а поехал вокруг, в Завеличье, на Немецкий гостиный двор.
Погода в тот день была солнечная, мороз стоял легкий. Снег блестел, дышалось вольно. Логин Нумменс, вполне счастливый, в мехах, в славе и богатстве – не каждому поручат везти из казны одного государства в казну другого двадцать тысяч рублей, – напевал песенку, у которой слов не было, но это была веселая песенка.
Последний русский город, последняя остановка, последние серьезные государственные дела – предстояло договориться окончательно с купцом Федором Емельяновым о покупке хлеба, – и домой. Домой, домой! До дому – по московским понятиям – рукой подать.
Не знал Нумменс, что его приезда ждал весь Псков. Одни ждали в страхе – спровадить бы шведа потихоньку, другие ждали его, как ждет возле норы кошка мышку.
Всеведущая Москва о том ожидании томительном и думать не думала.
Весело катил санный поезд Нумменса вокруг Пскова, и вдруг – стоп! Возле Власьевских ворот выскочила наперерез лошадям толпа. Коней – под уздцы, шведа – за шиворот.
Быстрый на ногу Прошка Коза наперехват успел.
Без лишних слов уперлись в грудь охранникам царевой казны бердыши. Толпа, оттеснив Прокофия Козу, тащила Логина Нумменса под мышки из возка долой.
Орали дико.
– Топи его, проклятого! Топи его! В прорубь его кунай! В прорубь!
Нумменс от страха все слова русские забыл. Лопочет по-своему, а стрельцы рады стараться. Из возка выдернули, кулаками в бока ему тычут, пинками в зад норовят. Упирается Нумменс, под горою-то, на реке, черных птах-прорубей насажалось одна к одной: бабы дуры, чистюли, рук своих не жалеючи, постарались.
Прорвался к Нумменсу Прокофий Коза, стрельцов своих по шее. Отнял немца. Тут какой-то балда потянулся к Нумменсу через головы стрельцов, ослопом [10] хотел его достать. Не достал, своего задел. А тот вгорячах вырвал у товарища ослоп да и трах ответную. Проломил длиннорукому голову.
Прибежал Семен Меньшиков с людьми.
Да и Нумменс наконец пришел в себя. Обратился к всегороднему старосте:
– Бога ради, объясните мне, что все это значит?
– Это значит, – ответили ему, – что мы хотим знать, как это тебе, немцу, казну на Москве дали.
– Я везу деньги королеве Швеции Кристине. Это выкуп Московского государства за людей, перешедших из наших земель в русские земли… Позвольте мне свидеться с гостем Федором Емельяновым. У меня к нему письма от государя. Емельянов все вам объяснит…
Не знал швед, как ненавистно имя, через которое он искал себе защиты.
– К Федору захотел?
– Пытать немца!
– Заодно они!
– И Федора пытать!
– Пошли к Федору!
– Прошка, веди!
И, не раздумывая, Прошка Коза бросился со своими стрельцами к дому Емельянова.
Оставшиеся окружили Нумменса и повели к Съезжей избе [11] .. Туда же пригнали санный поезд с казной.
