У дома старосту Мошницына нагнал Ульян Фадеев.
– Ох, до чего же тяжелые времена выпали на нашу долю! – чересчур пожаловался Ульян.
Мошницын покосился на Ульяна, промолчал.
Остановились у ворот.
– Поговорить мне с тобой надо, душу отвести, – сказал Ульян.
Мошницын заколебался, но Ульян открыл дверь и первым вошел во двор.
– Будь гостем, – пришлось сказать старосте.
В доме Ульян за хитрыми словами не прятался, сказал открыто:
– Завтра ли, через полгода ли, а Псков распахнет ворота перед московским царем. Тогда от сыску на печи не спрячешься.
Мошницын глядел на Ульяна с удивлением. Ульяну даже страшно стало, не ошибся ли он, открывшись перед ним? Да отступать было некуда.
– Коли хочешь уцелеть, свет мой староста, дай знак туда: ты, мол, в псковском воровстве не своей волей…
– Это какой же знак? – В вопросе насмешка, недоверие и надежда.
Ульян уловил жалкую нотку, уловил и успокоился.
– Подарочек пошли князю Хованскому.
– Это какой же подарочек?
– Тебе видней – какой. А коснулось бы меня, послал бы я князю коровью тушу. У них ведь в стане голодно. А ты, я слышал, вчера корову заколол.
– Заколешь, коли выгон у Хованского и кормить скотину нечем.
– Что верно, то верно, – охотно согласился Ульян и деловито закончил свои речи: – Я сегодня ночью буду у князя, вот и прихвачу твой подарок. Князь, глядишь, не забудет тебя… И мне окажи малую милость. Написал бы ты, староста, грамотку, что вход-выход из Пскова мне по тайному делу разрешен и днем и ночью.
Мошницын усмехнулся вдруг:
– Тушу коровы получишь при выходе из моего дома. Выпустят тебя из города через Михайловскую башню. Там мои люди. А слов я твоих не слыхал. А коли ты попадешься и потянет тебя вспоминать, то на первой же пытке я прикажу вырвать у тебя язык.
Побледнел Ульян, а Мошницын отвернулся от него к иконам и стал творить благочестивую молитву.
