Затем нужно помочь ему срыгнуть; я кладу крошечное тельце себе на колени животом вниз и с нажимом провожу основанием ладони по спинке, от ягодиц к лопаткам. Или, перевернув его на спину, делаю «велосипед» – то есть поочередно сгибаю ему ножки, прижимая их к животу, как научила акушерка, нагрянувшая вчера с неожиданным визитом. Правда, эффект от моих усилий почти нулевой: лишь изредка он отрыгивает немного воздуха, а чаще всего проводит следующие полтора часа, брыкаясь и пронзительно вереща.
Я изо всех сил пытаюсь его успокоить: прижимаю к себе, отворачиваясь от покрытой пушком головы, чтобы не чувствовать исходящий от нее странный прелый запах; запихиваю ему в рот пустышку, которую он упорно выплевывает. Если он продолжает плакать, я несу его в спальню, кладу в плетеную люльку, закрываю дверь в надежде, что соседи ничего не слышат, и жду начала следующего трехчасового цикла. Тогда я вновь занимаю пост у окна в старом, плюющемся конским волосом кресле (давно собиралась обтянуть его велюром с анималистичным принтом, теперь это вряд ли когда-нибудь случится), и обреченно несу свою вахту с красными от недосыпа глазами…
Я живу на втором этаже, в крайнем из четырехэтажных террасных домов викторианской постройки. Все дома в ряду одинаковые и различаются лишь цветом дверей и степенью обшарпанности. Между припаркованными у обочин «фордами-фокусами» и «фольксвагенами-гольфами» обычно стоят пара мусорных контейнеров, до верху заполненных треснувшими раковинами, старыми досками и обрезками медных труб.
– Строительный мусор – всегда хороший знак, – одобрила Ребекка, когда я показала ей квартиру, откликнувшись на предложение об аренде примерно через месяц после возвращения из США. – Джентрификация[5]!
В будние дни жизнь на моей улице проходит по одному и тому же сценарию. Все начинается с пиликанья сигнализации и звона ключей в замках. В восемь тридцать – выезд в школу: рыжий мальчишка едва поспевает за отцом, который никогда не оборачивается; мать торопливо загоняет в машину дочек с хвостиками на макушках. В полдень – почтальон со своей красной тележкой, в два – «плавающий» перекур у ремонтников, в три сорок пять – возвращение подростков, виртуозно владеющих ненормативной лексикой.
С наступлением темноты по дороге начинают шелестеть электромобили, подбирая и высаживая пассажиров. А в промежутках между этими событиями, в любое время дня, то паркуются, то отъезжают фургоны доставки, скрашивая мое заточение.
Пока я доедаю суп, ребенок спит. Через дорогу курьер в коричневой униформе открывает задние двери фургона и вытаскивает маленькую картонную коробку. Пропикивает штрихкод и звонит в дверь. Никто не открывает. Он оставляет посылку за мусорным баком на колесиках. Я могла бы сделать целое состояние на краденых посылках, будь у меня возможность выходить из дома!
Беру телефон и открываю приложение. На экране всплывает розовое личико новорожденного младенца в полосатой роддомовской шапочке. «А вот и наша принцесса! Слегка задержалась, по королевской традиции, – гласит подпись под фото. – Ее зовут Клио, в честь музы истории». Меня охватывает чувство вины. Мой собственный ребенок по-прежнему без имени, причем список приемлемых вариантов продолжает расти, а не сокращаться.
Прокручиваю новостную ленту. Тарелка овсянки с голубикой: завтрак в Нью-Йорке. Полуторагодовалый малыш вполоборота. Смеющаяся пара. Два сообщения от друзей. И тут мигает белый конвертик нового письма.
Моя рассылка с уведомлением о длительном отпуске «по семейным обстоятельствам» возымела эффект. С тех пор как я оставила работу, поток писем сократился до жалкого ручейка, который затем усох до двух-трех сообщений в день.
Заходя в почту, я непременно вспоминаю открытку от Лекса, присланную за день до моего выхода в декрет. На ней был изображен мужчина, который смотрит на экран компьютера с надписью: «У вас ни одного долбаного письма». «Счастливого отпуска!» – написал Лекс.
И все же привычка проверять электронный ящик оказалась сильнее. С тех пор как я начала заниматься клубом, у меня не было времени на личную переписку. Скопившиеся за эти пять лет письма от друзей и родственников давно затерялись среди уведомлений о прочтении и корпоративных рассылок. Но вот два новых письма, и оба не имеют отношения к работе. Одно от Ребекки: отправленный всем знакомым фотоотчет о суши-вечеринке с ночевкой в честь дня рождения Лили. Второе – от моей подруги Дженны из Нью-Йорка.
