В этот раз кремлевскими лестницами и переходами Артемонова вели недолго: пройдя по той же галерее, где была и его горница, Матвей оказался перед низенькой дверью, ничем не примечательной перед другими. Его сопровождающие на удивление ловко и одновременно проскочили внутрь, и из-за двери раздалось: "Дозволь, государь!". Государь, по всей вероятности, дозволил, и Артемонова то ли провели, то ли втолкнули в небольшую светлицу. Она, в общем, ничем не отличалась от той, где он был до этого. Простые побеленные кирпичные стены с закругленными кое-где сводами, узенькие, закрытые ставнями окошки, сундуки по углам. Только вместо убогих лучин освещалась эта комнатка масляными лампами, не считая стоявших у довольно большого иконостаса лампад. Да под окном стояло что-то вроде поставца, на котором лежало несколько книг, одна из которых была открыта на середине. Еще несколько тяжелых томов стояли на подвешенной к стене полке, каких Матвей до сих пор не видел. Около поставца на резном черного дерева стуле сидел царь Алексей в том самом монашеском одеянии, в каком он впервые встретился Артемонову. На голове его была тафья, а в руках – четки, которые царь неторопливо перебирал. Прямо над Алексеем висела большая парсуна на холсте, изображавшая Иоанна Грозного в парадном платье и со скипетром. Смуглое, с ястребиным носом лицо сурового царя внимательно и довольно ехидно смотрело на всякого, находящегося в комнате. Действующий же самодержец также сперва взглянул на Матвея весьма строго, и даже подозрительно. Потом, словно смутившись оказанной без причины немилостью, он еще раз посмотрел на Артемонова, но куда добрее. Матвей, как ни старался, не мог поднять глаза на царя, хотя тот и выглядел всего лишь юношей в монашеском подряснике, к тому же давно знакомым Артемонову. Он бы дорого дал, чтобы снова оказаться на минутку в том монастырском подвале, куда отправил их с Серафимом Коробовым человеколюбивый князь Одоевский. Но сейчас никакая внешняя сила не могла ему помочь, и он, уставившись в пол, стоял в углу комнаты, не решаясь взглянуть на государя. Тут Матвея окатило холодным потом: разве не должен был он пасть ниц, или хотя бы поприветствовать царя земным поклоном? Но в первые мгновения, воспринимая Алексея еще как того своего старого знакомого, Артемонову не пришло в голову этого сделать, теперь же величайшее непочтение к самодержцу, тем самым, уже было проявлено, и начав после этого, не вовремя и усердно не по разуму, кланяться он мог лишь еще больше оскорбить царя. В подобных размышлениях прошло несколько мгновений, в протяжении которых Алексей смущался, похоже, куда больше Артемонова и краснел, как девица. Впрочем, щеки его и без этого всегда светились особым румянцем. Наконец Матвей решил, что вовсе никак не поприветствовать царя будет и невежливо, и глупо, и начал кланяться, но Алексей, словно ожидая именно этого, облегченно махнул рукой и произнес:
– Что же, садись, Матвей Сергеевич, поговорим.
Царь указал Артемонову на покрытый куском дорогого, хотя и сильно затертого, персидского ковра сундук. Матвею немалых усилий стоило сойти с места и неловко усесться на край сундука, но заставить себя поднять глаза на Алексея Михайловича он все еще пока не мог.
– Не робей, Матвей Сергеевич, не съем! Я только врагам страшен, а своих верных слуг – берегу.
Царь вежливо хихикнул – очевидно, это была обычная шутка для вывода из ступора перепуганных посетителей. Матвей лишь кивнул. Он бы и улыбнулся царю, но не знал, не будет ли это считаться дерзостью.
– В тот-то раз, в монастыре, ты, боярин, повеселее был, а? Давай и сейчас не сиди истуканом. Времени у меня мало, а поговорить хотелось бы. Сам не заметишь, как придут за мной, а там уж и весь день пропал. Так уж ты, Матвей Сергеич, цени мое царское время!
Алексей, произнес все это негромко и неторопливо, а потом встал и прошелся взад и вперед по комнате.
– Как оказался ты в стрельцах – про то знаю, можешь не рассказывать. Но до того, что же было? Ведь я особо людям наказал, чтобы тебя, грешника, в Москву привезли: почему – пока не спрашивай. И что же? Вам с дворянином Хитровым бы в приказ и вовсе ходить незачем, они к вам прийти бы должны были. Дьяки все отпираются, но я до сих пор в толк не возьму, отчего, пока рейтарский набор простаивает, добровольцы в приказах должны пороги околачивать?
– Да, государь! Нам с Архипом нелегко пришлось. Кабы не решились мы сами в твоего величества Иноземский приказ пойти, то сейчас бы плотничали под Москвой, а если бы мы с братом моим Мирошкой не встретились – быть бы мне, твоему холопу, на твоего царского величества дыбе, как есть.
