Тут Матвей немного смутился, стоит ли приписывать дыбу лично царю, но, приободренный его милостивым взглядом, рассказал Алексею про все их с Архипом похождения, сильно сократив только пребывание в саду и вовсе пропустив путешествия по винным погребам Сытенного дворца. Артемонов долго сомневался, нужно ли рассказывать про услышанное в кабаке под Тайнинской башней, но понял, что именно это и хочет в первую очередь узнать Алексей. Царь, слушая про изменнические разговоры, становился все мрачнее, а потом лицо его, потеряв всякое добродушие, исказилось, и стало, на миг, на удивление похоже на лицо Ивана Васильевича на парсуне.
– Проестев дьяк, значит, Прянишников Иванец, да Митрошка какой-то… Будет тот Митрошка не "какой-то", а "тот самый", помяни мое слово. Недолго им по кабакам сидеть!
Алексей, разгорячившись, ходил все быстрее по горнице, а Матвей невольно пригибал голову, пугаясь вызванного у государя гнева. Тот, впрочем, не без усилия подавив ярость, сказал:
– Ладно, ладно, здесь все ясно. Спасибо тебе, Матвей Сергееевич, помог ты мне, среди других, этот уд гниющий найти, а с Божьей помощью его и отсечем. Ну, да я с тобой о другом хотел поговорить.
Царь прошелся еще несколько раз туда-сюда по горнице, потом подошел к поставцу с книгой, и начал ее листать. Артемонов был уверен, что там лежит Святое Писание, и был изрядно удивлен, когда под руками царя начали мелькать немецкие буквы и рисунки вооруженных всадников.
– Слишком мало с кем, Матвей Сергеевич – доверительно обратился Алексей к Артемонову – Можно поговорить о воинском деле. Бояре не смыслят, немцы врут… Хотя и не все врут, но ты пойди их, немцев, разбери: кто врет, а кто – нет. А наших, которые под Смоленском в новых полках были, теперь днем с огнем не сыщешь – двадцать лет не шутка. Многим головы посекли, не разобравшись, а те бы головы, нам бы сейчас ой как пригодилось.
Алексей, севший было на свой стул, еще раз нервно прошелся по комнате.
– Прав ты был, боярин, тысячу раз прав! Пашенных мужиков в латы одень, карабин дай – они от этого рейтарами не станут. Но и сотенных туда переведи – и они о команде стрелять да разворачиваться не сразу начнут, посмотрят еще – ротмистру вместно ли ими командовать, не худого ли рода. Казаки бы хороши были, да казаков ты, Матвей, лучше меня знаешь… А ведь от рейтарской стойкости и вся тактика: выстоят – одна, разбегутся – другая. Ведь я твою мысль, Матвей Сергеевич, правильно уразумел? А с пехотой и того хуже – она мне, проклятая, уже и ночами снится вместе с мушкетами да шпагами… И днем: задремлешь, бывало, на боярской думе… Раньше думал я одними стрельцами обойтись, все же за сто лет воевать научились, только, вроде, малость их переучи. И тут беда: у каждого баба, детишки, да свой промысел. Кто барабаны шьет, а кто и сапоги тачает. Кремль стеречь они куда как хороши, на стойках стоят – дай Бог каждому, бунт мужицкий разогнать – и то могут, а вот поведи их на литву – не разбегутся ли на полдороге? Скажут: мол, больно далеко повел, царь-батюшка. Большое твое счастье, Матвей Сергеевич, что тебе, слуге Божьему, только на коне скакать, да из карабина палить, а не об этом всем с утра до ночи думать. Ну да я и твою голову государственными заботами затуманю, уж ты не обессудь!
Не дожидаясь ответа Матвея, царь вернулся к поставцу и еще раз перелистнул книгу, из которой в разных местах торчало с пару дюжин закладок: какие – бумажный, какие – из кожи, а какие и из кусков черного сукна.
– Ну вот, к примеру, о чем мы сейчас с боярами рядимся. Доспех рейтарский, помимо панциря, способствует ли стойкости на боях, или это просто расход казенных денег? А речь о десятках и сотнях тысяч серебром идет. Сбережем их – и вот тебе еще тысячи с две рейтар набрать можно и вооружить. Да только кто стойче будет: три тысячи в латах, или пять – без лат, когда любая пуля с коня сшибет? Никто, с кем говорю, ответа на вопрос этот не знает, и не по глупости, а потому, что ни один рейтар в бою не видел, все только по крымским вестям на Украйну ходили. А ты – видел! И ты, Матвей Сергеевич, уж мне про это подробно расскажи, не обидь.
С этими словами царь отвернулся от книги, и с надеждой взглянул на Матвея. Но пока тот собирался ответить, в дверцу раздался настойчивый стук, которым стучавший не спрашивал разрешения войти, а просто предупреждал о своем появлении, и на пороге появился еще один полумонах-полувоин, но гораздо, судя по одежде, знатнее и богаче тех, что водили по дворцу Артемонова.
– Пора, государь!
– Господи! Уже? Ну хоть четверть часа, батюшка, Андрей Арсеньевич, обожди?
– Никак нельзя, государь. Послы уже идут, и меньшая встреча уже у них была. Так ведь и в палату могут войти, а мы твое царское величество и нарядить не успеем. Каково будет?
– Ох… И что же, во всем парадном платье быть, без изъятий?
– Заморские немцы, государь. К ним голым не выйдешь. Разве что панагию одну можно снять, да на один зипун меньше.
– Велико облегчение… И с рындами?
– Да, государь, и с рындами, – твердо ответил полумонах.
