Купец проникновенно посмотрел на государя, обвел глазами и всю думу, словно взывая о сочувствии. В душе же у Артемонова начало закипать раздражение, тем более усиливавшееся усталостью от долгого стояния с протазаном и удушливым жаром печей, который был особенно тяжел под добротным мерлушковым полушубком на плечах. Этот стон про отобравших все и вся и всех разоривших иноземных гостей Матвей слушал в купеческих разговорах уже много лет, и всегда на него досадовал. Оно конечно, по объему наличных денег, сплоченности и привычке к торговой хитрости иноземцы превосходили русских купцов, дела которых едва-едва приходили в порядок после Смуты. Но кто же мешал и последним поучиться, а, главное, начать действовать вместе, и по той же торговой науке, не безмерно сложной? Вместо этого, московские купцы только и думали, как бы объегорить если и не иноземца, то хотя бы своего же собрата, а все возникавшие трудности решать с помощью челобитных и подарков воеводам. Иноземцам, однако, тоже было, что подарить воеводам и, с учетом их больших оборотов, побольше, чем русским торговым людям. Впрочем, для написания челобитных купцы умели объединяться получше многих, что и могли теперь видеть все участники думского заседания.
"– После московского разоренья, как воцарился отец твой государев," – продолжал купец. "– Английские немцы, зная то, что им в торгах от Московского государства прибыль большая, и желая всяким торгом завладеть, подкупя думного дьяка Петра Третьякова многими посулами, взяли из Посольского приказа грамоту, что торговать им, английским гостям, у Архангельского города и в городах Московского государства двадцати трем купцам. А нам челобитье их встретить и остановить в то время некому было, потому, что все были разорены до конца, и от разоренья, бродя, скитались по другим городам."
Дальнейшее Матвей, да и все прочие, уже хорошо знали: получив грамоту, англичане стали приезжать в Архангельск и другие города по шестьдесят и по семьдесят человек, покупать там себе дома и амбары и жить без съезду. Далее начиналось перечисление многочисленных хитростей английских немцев, приведших к самому печальному исходу:
"– А русские товары они, английские немцы, у Архангельска продают на деньги голландским, брабантским и гамбургским немцам, весят у себя на дворе и возят на их, немцев, корабли тайно и твою государеву пошлину крадут. Всеми торгами, которыми мы искони торговали, завладели английские немцы, и от того мы от своих вечных промыслов отстали, и к Архангельскому городу больше не ездим. И мы товаренки свои от Архангельского города везем назад, а иной оставляет на другой год, а которые должные людишки, плачучи, отдают товар свой за бесценок. Но эти немцы не только нас без промыслов сделали, они все Московское государство оголодили: покупая в Москве и городах мясо и всякий харч и хлеб, вывозят в свою землю!"
Тут как будто тихий шепот, как ветер по роще, прошел по боярской думе, и даже неподвижный, как статуя, царь немного повернул голову в сторону купцов и взглянул на них с интересом. Читавший грамоту с удовлетворением отметил произведенное им впечатление, и перешел к еще более существенным доводам. Оказалось, что торговые грамоты, выданные по прошению казненного английского короля Карла, использовались его прямыми противниками, сторонниками парламента. Кроме того, англичане были горазды на многочисленные хитрости, сговоры и подкупы государевых чиновников – словом, не было той низости, на которую не пустились бы торговые немцы, дойдя, наконец, уже и до такой крайности:
"– А их немецкое злодейство к нам мы тебе, праведному государю, объявляем. Немец Давыд Николаев, купя на Москве двор и поставя палаты, торгует и продает всякие товары на своем дворе врознь, как и в рядах продают, без вашего государского указа и без жалованной грамоты!"
Тут уже явный гул возмущения раздался в палате, а царь, несмотря на тяжесть своего наряда, немного приподнялся с трона и как будто пригрозил державой стоявшему в отдалении английскому послу. Купец же приготовился, в эту удачную для него минуту, завершить челобитную самыми сильными ее словами:
"– Милостивый государь! Пожалуй нас, холопей и сирот своих, всего государства торговых людей: воззри на нас, бедных, и не дай нам, природным своим государевым холопам и сиротам от иноверцев быть в вечной нищете и скудости, не вели искони вечных наших промыслишков у нас, бедных, отнять!"
Царь и все присутствующие пребывали какое-то время в молчании, а затем государь, очередным едва заметным движением, приказал дьяку дать ответ английским немцам, определенно заготовленный заранее. Тот развернул список и начал читать гнусавым и неприятным голосом:
