Но, не дав Якову Куденетовичу рассказать про примечательный случай из приказной жизни, скрипнула дверь, и в Переднюю вошел еще один боярин: огромный, богато, хотя и, как и все остальные, слегка по-монашески одетый, он сразу заполнил собой всю комнату. Из-под полу-монашеского одеяния, впрочем, выглядывали не слишком приличного вида немецкие чулки, обтягивавшие мощные икры боярина. Как не сразу стало понятно, вместе с ним в комнату вошел еще один человек, среднего роста и мало чем примечательный. Первый был царский тесть Илья Данилович Милославский, по прозвищу "Голландец", а вторым – сам воспитатель царя, Борис Иванович Морозов. При виде вошедших, Яков Куденетович, привстал, а, вернее, подпрыгнул почти на вершок, и только своевременно положивший руку ему на плечо Одоевский смог его несколько успокоить и удержать князя от более порывистых действий. Никита Иванович Романов, в свою очередь, пожал плечами и отвернулся в сторону. Милославский, тем временем, пробормотал под нос что-то вроде "А, и эти явились", и, не глядя на Черкасского с Романовым плюхнулся на лавку по другую сторону стола, где к нему присоединился и Морозов, вовсе воздержавшийся от каких бы то ни было приветствий, кроме кивка головой в сторону Одоевского, но державшийся вежливо и почти дружелюбно. Тот расплылся в самой широкой и ласковой улыбке, как будто давно его так ничего не радовало, как появление бояр Морозова и Милославского.
– Бояре! Ну и рад же я вас видеть. Думал, по нынешнему бездорожью и не доедете. Как здоровье, Борис Иванович? Илья Данилович, как служба царская?
– Пока хранит Бог – гнусаво и как бы неохотно пробормотал Морозов, а Илья Данилович и вовсе только хмыкнул и не стал ничего отвечать.
Одоевский еще весьма долго и изобретательно пытался разговорить царских тестя и свояка, однако, безо всякого успеха. Морозов мычал что-то себе под нос, старательно избегая смотреть кому бы то ни было в глаза, а Милославский фыркал, как закипающий самовар, но не произносил решительно ни слова. Оба всячески избегали смотреть на Черкасского и Романова, как будто тех и не было в Передней. В конце концов, разговор пресекся окончательно, и все сидели в довольно тягостном молчании. Легче всего это сидение давалось Морозову и Романову, которые просто смотрели перед собой или разглядывали висевшие на стенах старинные иконы, погрузившись в свои мысли. Горячий по нраву Милославский пыхтел, ворочался, качался взад и вперед, но, до поры до времени, держался. Князь Одоевский в отчаянии бросал взгляды на всех по очереди, но никак не мог придумать, чем бы еще освежить беседу. Труднее всего приходилось Якову Куденетовичу, который посматривал на Морозова с Милославским как охотничья собака на дичь, словно примеряясь, как бы вцепиться побольнее. Князь Черкасский выглядел так, словно сидел на раскаленной сковородке: он весь трясся, слегка подпрыгивал и дергал себя за полы платья. Долго так продолжаться, безусловно, не могло, и Яков Куденетович, наконец, взглянул прямо на покрасневшего, как блин, Милославского и спросил:
– Боярин Илья Данилович! Чего сидим, скучаем? Расскажи лучше, сегодня в Стрелецком приказе был ли?
