Он обернулся и яростной мимикой, не делая ни движения руками, показал двум слугам, что нужно не просто бежать за ним, но и прихватить валявшегося без сознания "Абубакара", после чего уходить без промедления. Если бы многие казаки увидели, что в обнаруженной могиле покоятся вовсе не их боевые товарищи, а простые крестьяне, выдать Ивана за Абубакара, что было очень нужно почему-то атаману, сделалось бы куда сложнее.
Так Матрена оказалась во второй раз спасительницей Ивана, а теперь стояла в паре аршин от Чорного и глядела на Пуховецкого взглядом, говорившим: я, мол, что нужно скажу, только и ты не подкачай. Как и что будет девушка рассказывать казакам, Иван не знал, но мало было сомнений, что рассказ этот может ох как сильно отличаться от его собственного. Но Пуховецкий смело, с победным видом улыбнулся девушке, как самой незаменимой свидетельнице.
Чорный долго переводил свой проницательный взгляд с Ивана на девушку и обратно и, наконец, негромко, с почти елейным добродушием обратился к Матрене:
– Ну, красивая, расскажи нам про этого пана, да смотри – не забудь чего. Очень уж по его шее шашка плачет, если правда то, что мы о нем думаем. Да и шашка ни к чему, а вот колышек отесать для его милости не зря будет, коли тот он, кого мы ищем…
– А рассказывала я уже все, батька, чего это по сто раз повторять? – задиристо, прямо как раньше в московском лагере, прервала его Матрена. Иван не мог про себя вновь не удивиться ее бойкости.
– Да расскажи, дочка, уважь меня, старика. То ты мне да немногим рассказывала, а теперь мы всем товариществом его судить должны. По твоим-то словам всяко он чист выходит, согласен, но не могу я один решать, а всякий из братства должен выслушать, да слово сказать, если нужно – таков уж наш обычай. Может, подкрепиться тебе? Ох, хорошей горилки для тебя, красавица, припасли…
– Не надо, пане. Тут о жизни христианской речь, без горилки решать надо!
Чорный почти восхищенно закивал головой.
– Ну что же… К поганым я как и все попала, ничего особенного: кто только не попал в тот год – таких мало. Сидела я в Кафе на продажу, со всеми вместе на рынке, и вдруг вижу: татары хлопца везут, светленького – как раз он и был. Быстро провезли, да я его запомнила. А потом со мной такое было, что только на Сечи бандуристам петь, и то не поверят. Только хлопца провезли, как пришли на рынок москали, да не простые – знатные. Разряжены, как чучела, бородищи у каждого – до колена, да с косичками, на кафтанах – чуть ли не алмазами шито, а сапоги-то, сапоги – такие только девки татарские носят. А сабли да пистоли ничего бы были, но все изукрашены, как яйца пасхальные – такими бы баб на святки пугать, а не с погаными биться!
Матрена услышала довольный смех и выкрики из казачьей толпы и, решив, что достаточно развеселила лыцарство обличением москалей, продолжила.
– Но вот эти шустры оказались. Как давай татар по базару гонять – заглядишься! Вот так один-то, в кутерьме, ко мне подобрался, да и утащил собой. Хоть их и ловили, но кто же не знает: умеют москали из рук уходить. Утащили к себе на подворье, а потом… чего уж там: снасильничали…
Гневный вздох пронесся над казацкой толпой, многие лыцари схватились за сабли и пистолеты. Чорный недовольно и грустно качал черной головой. Иван сначала было метнул на Матрену удивленный взгляд, но потом принял общее выражение гнева и презрения к москалям.
– А там уж, пане, в ящик меня посалили, да в том ящике из Крыма и вывезли. Чего в том ящике натерпелась – того никому знать не надо. После такого и в гроб идти не страшно. Первый раз уже на степи оттуда выпустили, дали воздуха глотнуть. А везли они как будто важную персону – якобы царевича московского, только они его самозванцем называли и в цепях держали. Кто уж он, каков – врать не буду, не видела.
Удивленный вздох пронесся над толпой запорожцев, Чорный тоже принял озадаченный вид, однако два джуры, менее атамана способные к лицедейству, казалось, стояли с равнодушными лицами.
– Да… а любопытно было, на царевича-то посмотреть! Ну а потом ногаи напали: москалям-то хоть бы что, отбились, а мне стрела в ногу попала – теперь вот хромаю, да и гноится. Ну а пока свалка шла, меня ногай один поперек седла и приспособил, и в орду отвез. Кровью чуть не истекла, да поганые травки знают – шаманка их меня подлечила. Зря вы ее, чертовку, прибили: она свое дело знала. Там я, в кочевье, и была пару дней, а потом и Ваня появился. Сначала голый почти был, в одних лохмотьях, ну а потом по ногайскому обычаю нарядили его – все же гость. Ну да не в шаровары, поди, а во что было. Почему не в ясырь его определили, а гостем почитали – того не знаю. Вроде обычай у них такой, что кого на степи найдут в одиночку, то в плен не берут, а гостем зовут. А этот, видать, так худ был, что и поганые пожалели.
