Пуховецкий подумал, что если дело только в нечистом, то атаман может идти в мавзолей безо всякой опаски, как на встречу со старым товарищем. Чорный исчез внутри, а через мгновение оттуда раздался крик ужаса и отборная брань атамана, а еще через мгновение из-за резной створки выскочило чудовищной уродливости создание: тощее настолько, насколько не может быть тощим живое существо, со вздыбленной щетиной и с мордой, покрытой редкой длинной шерстью, и налитыми кровью свирепыми глазами где-то в глубине, с огромными и кривыми, покрытыми слюной желтыми клыками. Одним словом, место такой твари было только на фреске Страшного Суда. Но не свершился ли уже этот суд над атаманом, посмевшим нарушить покой обитателей такого зловещего места? Большинство казаков, сняв шапки, начало истово креститься и читать молитвы. Неизвестно, что было бы дальше, но раздался выстрел, и исчадие ада, забившись в судорогах, упало наземь. Пистолет дымился в руках Черепахи, хотя никто не заметил его движения, которым он выхватил оружие из-за пояса. Тут же показался из мавзолея и атаман. Он пошатывался, был сильно всклокочен, его роскошный чуб упал в сторону и болтался наподобие жеребячьего хвоста. Чорный словно не мог остановиться, и то бормотал под нос самые страшные ругательства, то призывал угодников. Убитый же Черепахой зверь оказался самой обычной свиньей, только непомерно отощавшей и одичавшей – старой знакомой Ивана Пуховецкого. По всей вероятности, бедная Хавронья привыкла в своей прошлой жизни обитать под крышей, и теперь, бродя голодной по лесу, приходила в мавзолей, чтобы вспомнить о лучших временах.
Атаман быстро пришел в себя и направился обратно в мавзолей, а затем и вся ватага, торопясь, толкаясь и кряхтя от нетерпения, направилась в узкую дверь мавзолея, внутри которого могло поместиться в лучшем случае четверть казаков. Пуховецкий же совершенно туда не стремился, и, присев рядом, наблюдал, как лыцари выносят из усыпальницы добро, которого там, и правда, оказалось много: несколько старинных мечей и кинжалов, доспехи, дорогие, хотя и немного истлевшие, ткани, украшения и монеты. Слышались шутки, которые казаки отпускали по поводу дамы и война, который уже не мог защитить ни свое имущество, ни свою спутницу. Вскоре из мавзолея с большой скоростью вылетели, один за другим, два черепа, и покатились, как два комка земли, вниз к оврагу. Один из запорожцев, с отсутствующим видом бродивший возле входа, вдруг выхватил саблю, отрубил свинье голову, и принялся поливать вырывавшимися из нее горячими струями крови стены мавзолея, приговаривая: "Вот же вам, черти, вот же вам, собаки!". Кто знает, угнали ли в Крым, привязав ремнями к оглобле, его любимых детей, изнасиловали ли татары его жену, но он, очевидно, больше получал радости от мести татарам, хотя бы и древним, нежели от дележа добычи. Другие казаки в большинстве своем не одобряли действий товарища, пытались его урезонить или подшучивали над ним. Тот, в конце концов, отбросил прямо в сторону Ивана свиную голову, махнул рукой, и, утирая рукавом рубахи слезы, побрел куда-то в сторону. Пуховецкого же, пока он смотрел на катящуюся в его сторону клыкастую голову, осенило. Он подхватил ее, подскочил к стенам мавзолея, принялся поливать их кровью с криками: "Вот какой я бусурманин, вот какой я Абубакар!". Свиная кровь, однако, почернела, загустела, и совсем не хотела литься, так что Ивану пришлось, в конце концов, изо всех сил запустить головой в стену и, вдобавок, еще и плюнуть пару раз на древние камни. Бывшие рядом казаки смотрели на него все так же – с сочувствием.
Когда в усыпальнице остались одни голые стены, Чорный отдал приказание разобрать ее на камни, и перевезти их на плотах в Сечь, где как раз в это время замышлялось строительство большого собора, посвященного Покрову Пресвятой Богородицы. Несколько молодиков, желая показать рвение, немедленно запрыгнули на крышу мавзолея и с удивительной быстротой сбросили оттуда несколько больших, покрытых изразцами плит. Ивана, и самого немало натерпевшегося от крымцев, все же охватила грусть при виде уничтожения древней святыни, которая, к тому же, стала и его приютом. Отрядив на эту работу с десяток человек, отряд сел на коней и поднялся обратно в степь.
