– И дружили мы когда-то с атаманом, ох и дружили. Да и товарищей испытанных тогда на Сечи было не то, что сейчас – без огня и днем не сыщешь. Даже и поссорься я тогда с Иваном Дмитриевичем – все бы за меня встали. Думаешь, подобрали где-то Кровков с Ординым забулдыгу, и в ханский шатер привели, а подумал ли ты, Ваня – кто бы тому забулдыге верить стал? Нет, потому со мной москалики и пришли, что нужен был казак знатный, татарам известный. Что я в шатре тогда про себя говорил – это уж чтобы кое-кого не злить, а так знали про меня все татары, хорошо знали. Потому, ваше царское величество, мне и верили. Спросишь, как войсковой писарь, да докатился до служки московского? А и ты, может, когда докатишься, смотря как катить будут. Конечно, Ваня, писарь войсковой – не простой человек, тем более, когда десять лет сидит. Были у меня и на паланке хуторов несколько, была там и жена с детишками. У кого же не было – для старшины еще и скромно жил. Не нарушал закон, ну почти – да вот и наш, казачий закон, выходит, что дышло. Пришло время, все Иван Дмитриевич мне припомнил, все ко двору пришлось. Ну что я – с три дюжины человек старшины тогда жизни лишились: кому буравом глаза вывертели, кого на кол. А я, видишь, жив. Какие же грехи мои? Что бабу завел – по закону нельзя, хотя на Сечь ее и не водил. А те деньги, что по атаманскому приказу ведал – те, будто бы, половину я у своих же сечевиков украл. Тем бы и не удивить никого, да умеет Иван Дмитриевич удивлять… Расписали, будто терем я завел вроде боярского, а в нем гарем турецкий, будто бы девок и баб я из тех, что татары гонят, многих на себя отбирал. Был бы тот гарем – ей-ей, Чорного бы там евнухом посадил! Как, верится?
Иван отрицательно покачал головой.
– Конечно, Ваня, и какой лыцарь такому поверит, а коли поверит, так только позавидует, и скажет: "Эх, мне бы, как писарю, пановать!". Так оно и было: не только у старшины, а у каждого, считай, старого казака и семья была, и деньги водились. Начнешь всякого на кол сажать – Сечи бы не осталось. Но это той, Ваня, старой Сечи. А теперь сам видел: сиромашня одна. И уж это, Ваня, такая сиромашенного рода сиромашня, что и духу ей казацкого набираться было неоткуда. Ее атаман на меня и прочих и натравил. И умно сделал, умеет: не сразу, да подобрал хлопчиков, которые сперва шаровары за старшиной носили, а потом ей же глаза буравили.
– Чего же вы с Чорным не поделили?
– А и не дошло, до того, чтобы делить, не допустил атаман. Знаешь ты – знаю, что слыхал – что татары нынче наши большие помощники против ляхов. Так оно и есть, да только мы через тех помощников ляхов никак одолеть не можем, как их, поганцев, не бьем. Ну, не про то сказ. А про то, Ваня, что за помощь всегда платить приходится, а чем же заплатить, тем более татарве? Вестимо: людьми русскими. Может, пару уездов польских крымцы и пограбили, а остальное-то все на Украине взяли… И вроде, никак без них: хоть вой, да терпи. А Иван Дмитриевич, хоть и первый татарам враг раньше был, теперь таким им дружищем стал, что только держись. Говорят, с калгой он по кустам в степи ходил, да за руки держался, и так они в тех кустах хорошо столковались, что если захочешь знать, где в другой раз татары грабить будут – так лучше сразу у атамана и спросить. И раньше всегда полон отбивать ходили, а тут наоборот: как с почетным караулом ясырь гонят, и попробуй подступись. Ну и, на удивление, атаман богатеть начал: раньше снега у него зимой не допросишься – и очень его за ту бережливость в войске ругали – а теперь чуть ли не Вишневецких обогнал, и не очень-то богатства того стеснялся. У кого терем с гаремом поискать, так это у Ивана Дмитриевича, да искать уже некому. А мы с судьей войсковым, в одной избе сидючи, все думали про это, да друг на друга взглянуть боялись, а в тот день, когда взглянули искоса, да ничего еще не сказали – в тот же день пришли и ко мне, и к нему. Дальше знаешь…
– Чего же с судьей?
– Мимо кола промахнулся, да на крюк сел – не седалищем, а ребрами. Повисел недельку, потом сняли. Атаман-то ведь не злой, это я и сейчас скажу. А меня, видишь ли, москали у Ивана Дмитриевича откупили. Не знал я для чего, до поры до времени, а потом уж поздно стало. Не меня одного – и семью мои москали спасли.
– И где же она?
– А и теперь у них, московская хватка крепкая… – глаза Ермолая затуманились – Да живы, Ваня, живы, и не в Крыму, не на колу, и не в Царьграде.
Все ненадолго замолчали, сочувствуя горю бывшего войскового писаря. После речи Неровного, Иван готов был думать, что скромный Черепаха является, в действительности, по меньшей мере есаулом в отставке, да не таким, как Пуховецкий представлялся на ногайском стойбище, а самым настоящим, но это предположение Черепаха отверг:
