– А я вот как раз из тех и буду, что атаман набрал, да на испытанное товарищество натравил, – усмехнулся он. Сейчас, глядя на него, Иван заметил, что Черепаха совсем молод, пожалуй, даже юн. Казак поведал самую простую историю о том, как жил он со своей семьей на хуторе почти на границе с Московией, в лесистом и диковатом краю. Именно те земли, где был хутор, раньше всех, в силу своей пустынности и удаленности, и отпали от Республики, поддержав мятежного гетмана. Черепаха, в миру звавшийся Остапом Дворцевым, сбежал с надоевшего хутора с первым же проходившим мимо казачьим отрядом, был сперва бесправным чуром, но быстро выделился из общего ряда новоявленных казаков своей стремительностью и способностью действовать молниеносно, без рассуждений и при том, чаще всего, успешно. Он был косноязычен и прост, но умен тем умом, который проявляется не в рассуждениях, а в действиях. Его скуластое лицо излучало добродушие, даже наивность, но после пары дней знакомства Иван считал Черепаху одним из самых опасных людей, которых он знал. Остап быстро попал в свиту атамана, и хотя и звался джурой, или хлопцем, сразу оказался выше по своему положению большинства старых казаков. Руками его, и таких, как он, Чорный и действовал. С самыми воинственными приготовлениями выступал личный отряд атамана против бусурман, но каждый раз дело заканчивалось без боя, или с самыми незначительными столкновениями, после чего татары с большим полоном уходили на юг, а казаки то по одной, то по другой причине не могли их нагнать. Все это угнетало Черепаху, который пришел в войско биться с ненавистными ляхами, на худой конец – с татарами, но вовсе не сопровождать в Крым толпы невольников. Однажды атаман приготовил своим приближенным роль еще менее почетную: несколько дюжин старых казаков, включая и писаря Ермолая Неровного, были схвачены, закованы в цепи, обвинены во всех мыслимых прегрешениях против войска и казацкого закона и, без возможности оправдаться, были казнены позорным и жестоким способом. Остап, как и сотни других молодых казаков, должен был, не веря своим глазам, смотреть за тем, как олицетворение казачества, лучшие его люди, корчатся на кольях, горят на кострах или истекают кровью. Он молчал, как молчали и другие, не из страха, но из-за непонимания происходящего. Сечевое войско, и без того обескровленное бесчисленными битвами, и превратившееся в основном в собрание деревенских мужиков, было обезглавлено, и не могло с тех пор делать ничего иного, как слепо следовать воле атамана Чорного. Но казни и расправы казались большинству сечевиков вполне заслуженными: атаман умел хорошо подготовить их к произошедшему, и во многом с помощью Черепахи и его товарищей – атаманских хлопцев. Дворцевой, хотя и избежал роли палача казацкой верхушки, находился с тех пор в самом тяжелом расположении духа, но до поры до времени продолжал верно служить. Конец его терпению положил один случай, свидетелем которого был, отчасти, и Пуховецкий.
– А вот там, пане, были и знакомцы Ваши – Лупынос с Палием – задумчиво говорил Черепаха – Вы же их помните…
Иван, захваченный рассказом, охотно подтвердил, что помнит: да таких и забыть было сложно.
– Так вот, будто мы ту орду должны были догнать, да пленников отнять, а получилось, пан, что въехали мы туда прямо за ними следом, вроде стременных. И то бы ничего, но были у нас деньги на откуп казаков со рва, да и с рынков. Я все ждал, когда же мы пойдем и кого откупим, но не поехали, ни одному человеку свободы не дали. Я пока только удивлялся, но потом Лупынос говорит: надо, мол, всем рассказывать, что появился среди нашего отряда предатель, принял он, дескать, бусурманскую веру, товарищей своих побил, да и с деньгами сбежал – тот самый и есть Абубакар. Так что мы-то все и знали, что вы, пане, никак не Абубакар – добавил на всякий случай Черепаха, и с добротой посмотрел на Пуховецкого – Слабый я человек, пан, и тогда стерпел, но когда послали те деньги отвезти и в старом мазаре татарском спрятать – тут уж я решил, что этого пану атаману не спущу, дай только срок. А когда вас, пане, захватили, а вы про мавзолей говорить начали – тут уж, думаю, сам Бог мне вас послал. Простите вы меня, пан Пуховецкий?
Иван вздрогнул, никак не ожидая, что Черепаха знает его имя, но, глядя в уставленные на него круглые глаза молодого казака, охотно кивнул головой.
– Да как же он вас, чертей, возле себя терпит?? – воскликнул Пуховецкий. Неровный вздохнул, а Черепаха с ребячьей веселой хитростью посмотрел на него.
– Змея и Черепаха! – рассмеялся Иван, и хлопнул обоих собутыльников по плечам.
– Ладно, пане-товарищи, и я вам кое-чего расскажу. – заявил после большого глотка пива Иван. – Про Игната, что при Чорном все время ходит.
Оба собеседника мрачно нахмурились.
