– А отбирать умнейших как же? Для тебя одни умнейшие, а для меня и вовсе другие. Да и в Польше – сенаторы умнейшие ли?
– Не знаю, Афанасий Лаврентьевич, а только по старомосковски нельзя больше жить, нужно все менять.
– Прямо таки все?
– Все!
– Эх, Гришка, за то и люблю тебя, что ты хоть и самый ученый человек в приказе, а дурак!
Разговор бы прерван появлением на опушке леса фигуры, приближение которой приятели скорее почувствовали, нежели увидели ее. Одновременно с этим, по поляне, до сих пор согретой теплым закатным солнцем, пронеся несильный порыв холодного ветра, от которого тревожно зашумели деревья и кусты.
– Ангела за трапезой, бояре! Да вы сидите, сидите же! Разве я мешать вам приехал? – успокаивал вскочивших испуганно на ноги начальных людей Большого полка возникший внезапно на поляне Юрий Алексеевич Долгоруков. – Как здоровье, Афанасий Лаврентьевич? Ну, слава Богу. Матвей Сергеевич, и ты будь здоров. Я ведь, грешный, по твою душу приехал. Посылка тебе царская, полковник.
Ордин с Котовым, не сговариваясь, оторопело уставились на Артемонова, для чего у них было сразу несколько причин. Во-первых, за считанные часы к скромной матвеевской фигуре обратились сразу два ближних боярина, из числа самых близких к царю людей. Во-вторых, для объявления царской посылки князь Долгоруков вполне мог бы, да, по вельможным правилам и должен был, как он всегда и делал, выслать кого-то из своих стряпчих. Если же дело было той величины и секретности, что доверить его стряпчему было нельзя, то Артемонова должны были бы самого вызвать в царскую ставку, не направляя к нему посыльным одного из самых знатных людей Московии. Наконец, и это поражало не менее всего прочего, князь явился к ним совсем один, чего его чин и положение никак не предполагали.
– Матвей Сергеевич, собери войска человек с тысячу-полторы, да съездите под Оршу порядок навести. Там ватага казаков воровских объявилась – деревни жгут да крестьян грабят, по своему обычаю. Посылали воеводу их унимать – так самого его чуть до смерти не убили, насилу ушел. Какие уж они воровские – один Бог их знает, – добавил потише князь, – Там ведь и сам Золотаренко недалеко. Ну да ладно, не нашего ума дело. Думаю, полковник, ничего сложного: припугнуть бы слегка, да и дело с концом.
– Слушаюсь, ваша светлость! Возьму свою шквадрону, да еще одну роту моего полка, ну и стрельцов пару сотен. Хватит ли?
– Да куда там, и одной шквадроны довольно было бы. Те ведь казаки не биться с вами насмерть прибыли, а просто от безначалия обнаглели – пугнуть бы их малость, да и всех дел.
– Князь Юрий Алексеевич! – вмешался взволнованно Ордин, – Ну что ж мы тут стоим посреди леса, как разбойники, нам ведь в позор такое гостеприимство! Изволь в хоромы наши, к угощению.
Князь, обычно избегавший не связанных с делом посиделок, неожиданно охотно согласился посетить полковые "хоромы", и вся компания направилась к приказной избе. Однако на полпути они наткнулись на необычную, особенно для суровой военной обстановки, карету, стоявшую так, что никто посторонний не мог случайно ее заметить. Но теперь Матвей, как и Ордин с Котовым, могли рассмотреть экипаж во всех подробностях. Он был богато украшен и расписан, настолько ярко и легкомысленно, что совершенно невозможно было себе представить путешествующим в нем сурового и простого Долгорукова. На козлах сидел один единственный кучер в красном кафтане с синим кушаком, высоким, неожиданным в летнюю пору меховым воротом, и такой же пышной шапкой – вместе они почти полностью скрывали лицо возницы. Если Артемонов испытал при виде кареты обычное и вполне оправданное удивление, то Ордин и Котов, лучше знавшие московскую жизнь, в которой раз за этот день принялись оторопело таращиться то на возок, то друг на друга, трезвея прямо на глазах. В таких каретах на Москве ездили только женщины, и только лишь из самых богатых и знатных семейств, включая и великокняжеское. Казалось, стольник и подьячий и подумать боялись о том, насколько знатное лицо может находиться в карете. Чтобы развеять их сомнения окончательно, лошади вдруг слегка рванулись вперед, возок наклонился так, что дверца его с пронзительным скрипом приоткрылась, и оттуда показался край платья – такого же дорого и богато украшенного, как и сама карета. Долгоруков ласково, но немного насмешливо поглядел на служивых, и решил пояснить:
– Не обессудьте, воеводы, пришлось мне боярыню подвезти. Прошу вас, милостивые государи, о том помалкивать: это мое дело, семейное. Так уж приходится, спасибо родственничкам, не с литвой воевать, а девиц возить.
Ордин с Котовым охотно закивали головами, а Матвей продолжал смотреть на карету, словно не мог оторваться.
– Ну, пойдемте же, бояре, отужинаем! – продолжил князь, – Матвей Сергеевич! А ты, друг любезный, сделай мне милость, загляни в карету.
