Артемонов начал с самым глупым видом переводить взгляд с одного из своих спутников на другого, и, дойдя до Долгорукова, понял по выражению лица князя, что посещения кареты избежать никак не удастся. Ордин же с Котовым предательски избегали смотреть ему в глаза, и, взяв князя под руки с двух сторон, повели его к приказной избе. Матвей, проклиная и малодушных своих друзей, и все московское боярство, побрел к карете. Возница, хоть лица его и так было никак не разглядеть, отвернулся в сторону леса.
Подойдя Артемонов обнаружил, что снаружи на дверце нет ручки, а сама дверца располагается на изрядной высоте. Понимая всю глупость такого поведения, он, кое-как взобравшись на изящную ступеньку, робко постучался в дверцу. Она, после некоторого промедления, открылась, и Матвей, схватившись за нее и чуть не оторвав, оказался внутри, в полной темноте. Пока глаза привыкали, и Артемонов начинал постепенно различать хотя бы какие-то очертания, он слышал только тихое шуршание платья, и чувствовал чудной, но приятный запах – то ли цветочный, то ли медовый, но слишком сильный по сравнению и с тем, и с другим. Чтобы привыкнуть окончательно к темноте, Матвей закрыл ненадолго глаза, а когда открыл их, то увидел перед собой красивое, не изуродованное уже румянами и белилами женское лицо, и знакомые темные глаза, пристально, напугано и с вызовом смотревшие не него. Это была она: та самая царская сестра, внимание которой так удивило его на пиру после охоты в окрестностях Звенигорода. Что-то сжалось внутри Матвея, а по спине побежали мурашки. По закону, жестокой казни подлежал каждый мужчина, только попытавшийся увидеть царскую родственницу, или приблизиться к ней. Что же ожидало того, кто сидел с такой родственницей вдвоем в полутемной карете, да еще и посреди леса – такого даже составители изощренно подробной Уложенной книги не догадались предусмотреть. Сложно было представить себе и то, что творилось в душе самой теремной затворницы, которой и видеть не полагалось мужчин, помимо членов семьи. Они еще долго сидели молча, просидели бы, пожалуй, и того дольше, если бы царевна не оказалось решительнее:
– Здравствуй, боярин!
– Государыня! Твое царское… – Матвей осекся, подумав, что называть женщину "царским величеством" в такой обстановке будет куда как неуместно.
– Ирина меня зовут. А ты испугался? – Ирина не совсем искренне и хрипловато рассмеялась.
– Да как же, Ваше… Не без того… Не каждый ведь день… Я так рад!
– Рад, говоришь? Ну что же, это хорошо, если рад. – усмехнулась Ирина, – Совсем худо мне было бы, если бы суженый мой мне был бы не рад.
Матвей при этих словах так обмяк, что чуть не сполз с обитой бархатом лавки на пол кареты.
– Да, Матвей! Ну что ты? Как видишь, я и имя твое разузнала. Ты, полковник, совсем уж не пугайся – расскажу тебе, как все было. Гадали мы на свечах с девками да с с сестрицами. Глупость, конечно, а чем же еще в тереме развлечься? Не будешь дурочку валять, так и сама дурочкой станешь, с ума сойдешь от тоски… Ну вот, и так по гаданию вышло, что мне в тот же вечер суженого увидеть предстоит. Ох, я и смеялась, Матвей! К нам ведь, кроме брата да племяшек маленьких никто и не ходил отродясь. Небось, говорю, меня стрелец стремянной замуж возьмет, из тех, что терем наш стерегут. Смех и грех, в общем. Пошла я после, с горя, в садик погулять, в мой любимый, с прудиком. Оделась, пришла, гляжу: а около прудика-то молодец сидит! Таким он мне красивым тогда показался! – кокетливо прибавила Ирина, – Испугалась я, вестимо, отвернулась да глаза прикрыла. Поворачиваюсь, а его уж и нет. Привиделось, выходит. Хоть и страшно, а все же жаль немного было. Но молодца того я, Матвей, крепко запомнила. Ну что уж, вздохнула я, да в терем обратно пошла, а там и забыла постепенно: мало ли чего не приснится да не привидится. Ну, а потом сам знаешь: на пиру, в Козинской слободе, выглянула из клетки своей золотой, а ты тут как тут: с рындами сидишь. Сначала, было, не поверила, да и ты, Матвей, весь какой-то красный был и помятый, не знаю уж от чего. И все же ты это был, ты! Так-то. Как потом тебя нашла – не спрашивай, такое одному князю Юрию по плечу, не зря же его Чертенком зовут.
