– Архип, погоди! – остановил его Мирон – Ну что же ты как дитя малое! Перебьют ведь вас на этой дорожке, как куропаток перещелкают. Тем более в таком тумане, ну, куда соваться? Помню вот, довелось нам в Земляном городе, в такую же мглу…
– После, после, Мирон Сергеич, про Земляной город потолкуем! Да и насмотрелся я на вашего брата в Москве, уж ты не старайся рассказывать. А здесь указ царский и воеводский, медлить нельзя. Упустим разбойников – и на ваш, и на мой род это ляжет!
Зачисленный, недоброй волей Матвея Артемонова, в полки немецкого строя, Архип, пережив потрясение, стал проявлять все лучшие и худшие качества худородного дворянина, попавшего на почетную и ответственную службу. Хитрову казалось, что в старых и добрых сотенных полках он мог бы служить по старине, никуда не высовываясь и лишь делая свою, от предков доставшуюся работу. Но уж попав в противную всему его существу и вредную, на взгляд Архипа, самому государству немецкую кавалерию, он считал своим долгом хотя бы безупречным выполнением офицерских обязанностей, а главное – поспешным и тщательным исполнением указов хотя бы отчасти искупить свой грех, и постараться на благо Московского царства и своего скромного рода. Хитров считал увлечение неметчиной наносным, нестоящим делом, которое вскоре отойдет в прошлое, и о нем, пару десятков лет спустя, будут вспоминать лишь с усмешкой. Но в настоящее время, думал Архип, нужно каждому православному дворянину, попавшему в рейтары или солдаты, или в драгуны, стремиться занять в тех немецких полках как можно более высокое место, чтобы тем успешнее следить за пагубными веяниями и пресекать их излишества. Добиться же продвижения, по мнению Хитрова, можно было лишь истовой, находящейся на грани с дуростью исполнительностью – так же, как и в сотенной службе. Не хуже Мирона понимал Архип всю глупость и опасность продвижения в глубоком тумане, по никому не ведомой колее в неизвестном направлении, но также понимал Хитров и то, что за бездумную исполнительность никто его не накажет, может – и наоборот, а вот высокоумная осторожность Мирона, выглядевшая, под определенным углом, пожалуй, и трусостью, будет лишь поводом для взысканий.
– Струсил, Мирон Сергеич? Да так и скажи!
– Да стой ты, дурень! – разозлился Мирон.
– Какой я тебе дурень, стрелец? Знаешь ли, когда род наш…
– Архип Лукич, остынь, после поместничаем. Велика ли польза, если всю роту твою казаки за четверть версты перебьют? Да и не отъедете вы настолько, ноги коням переломаете. Ты у себя в Ливнах и леса-то, поди, не видал.
Хитров опять гордо вскинулся, но Артемонов жестом успокоил его.
– Пойдем цепью, один от другого в паре саженей, чтобы каждый соседа видел. Если где и нападут – все о том узнают, и туда сойдутся. Стрелять начнут – сразу падаем. Главное, чтобы из виду никто никого не терял.
– Разумно, Мирон Сергеич! Только пусть стрельцы твои, где впереди, а где позади моих рейтар идут, чтобы все поровну.
– За это уж не беспокойся!
Дородные рейтары в тяжелых кирасах неохотно спустились с коней, и направились, следом за ротмистром, за высохшими от беспрестанной пешей ходьбы стрельцами под полог одинаково укрывавшего их тумана.
Продвижение нескольких сот войска, как и думал Мирон, как понимал и Архип, не могло оставаться незамеченным. Весь лес наполнился треском веток, ругательствами, а когда отряд зашел поглубже в лес – частыми выстрелами, которыми стрельцы и рейтары пытались поразить то ли действительно встречавшиеся, то ли воображаемые опасности. В затянутом туманом лесу каждый пень, а тем более корневища поваленного дерева, казались то ли вражеским солдатом, то ли как возникавшим из мглы чудищем. Первые выстрелы воспринимались как команда к бою, и вся цепь немедленно падала на пропитанные влагой подушки мха, однако вскоре все перестали и внимание обращать на частые хлопки. Внезапно лес поредел, и, поначалу обрадовавшимся Мирону и Архипу, пришлось вдруг остановиться и испуганно переглянуться: вся затянутая густым туманом лесная опушка была покрыта стоящими через равные расстояния друг от друга в правильном порядке темными фигурами, не издававшими, неестественно для живых существ, никаких звуков, и совершенно не двигавшимися. Фигуры были потолще и потоньше, некоторые стояли прямо, а некоторые – покосившись. На поляну вскоре вышли и другие служивые из цепи, и, не привыкнув долго думать в опасных случаях, разрядили по странным силуэтам все свои пищали и карабины. Те не упали, не закричали и не открыли ответного огня – просто стояли все также, разве что где-то вдали от одной из фигур что-то отделилось и слетело тихо на мшистую почву, да как будто раздался звук падающих капель. Пронесся порыв ветра, не разогнавший тумана, а, наоборот, сгустивший его. Цепь стрелков замерла в молчании.
– Нечисто, здесь, Мирон! – пробормотал Хитров, и сделал шаг назад.
