Несмотря на комету и другие мрачные предзнаменования, королевичу Владиславу не удалось взять Москвы: полуразвалившиеся после Смуты, поросшие бурьяном и молодыми деревцами городские ворота – Арбатские, Никитские, Тверские, Петровские, Сретенские – надолго задержали поляков и казаков, а к вечеру и сами осмелевшие московиты вышли из-за своих дряхлых укреплений и погнали врага из столицы. За пару дней до этого, запорожцы покинули усадьбу Артемоновых, однако никакие люди туда не вернулись, как не вернулись жители и в ближайшие неоднократно сожженные и разграбленные деревни. Родители также не возвращались, и Авдей, Матвей и Мирон остались одни. Теперь они могли не бояться казаков, и чувствовать себя в усадьбе полноценными хозяевами, однако радости им от этого было немного: вместе с запорожцами исчезли из дома и еда, и дрова. Мальчики начали топить печь бревнами тына, досками сараев и всякими валявшимися во дворе деревяшками, но сил рубить и пилить все это полуголодным детям не хватало, и в большом, темном доме было теперь лишь немногим теплее, чем на улице. А на улице ударили ранние морозы, и повалил снег, прикрывший, наконец, все неприглядные последствия казачьего постоя. Со съестными же припасами становилось все хуже и хуже: хозяйственные казаки подчистую вывезли из усадьбы все продовольствие, не побрезговав даже хранившимися уже не один год сушеными яблоками, и перебили всю немногочисленную остававшуюся живность. Если бы не чура Михайла, ухитрившийся скрыть от товарищей и оставить в доме немного еды, младшие Артемоновы и вовсе быстро пропали бы с голоду. Выходить же на поиски пропитания куда-то далеко от усадьбы мальчишки не решались: по заброшенному и разоренному краю по-прежнему бродили отряды и ватаги самого разного военного и разбойничьего люда, и вероятность попасть в беду казалась куда больше, чем найти под снегом какие-то припасы. Кто знает, может быть и ратные, и даже лихие люди, увидев трех голодных и оборванных детей, разжалобились и помогли бы им, но такая мысль до поры до времени не приходила в голову Артемоновым, и они по-прежнему жили в усадьбе, выбегая на крыльцо каждый раз, как вдалеке слышалось конское ржание, надеясь и не веря в глубине души, что вернулся кто-то из родителей. Голод и холод делали свое дело, и однажды старший Авдей, на плечи которого ложилась основная тяжесть ведения хозяйства, заболел. Сначала он держался и пытался даже, улыбаясь и подшучивая, поддерживать настроение братьев, однако вскоре ему стало хуже, и он уже только лежал, не вставая, в сильном жаре, хрипло и тяжело дыша.
– Мелкота! Замерзнете вы тут без меня и с голоду пропадете, – обратился как-то Авдей к Мирону и Матвею – Цыц! – пресек он готовившиеся разразиться рыдания. – Ничего, ничего страшного. То есть не то ничего страшного, что пропадете, а говорю вам, поросятам, что все с вами хорошо будет, коли меня послушаете. Оставите меня здесь, и пойдете на юг, в сторону речки, к большой дороге. Там версты три, авось доберетесь. И там смотрите, будут наши московские люди проходить, лучше если купцы или дворяне, или попы – им покажетесь, глядишь, подберут. Да про меня расскажете, может, повезет на добрых людей – и за мной заедут. Но только смотрите, чтобы к разбойникам или казакам не попасть, или к стрельцам, или крестьянам каким беглым!
Произнеся эту речь, Авдей, к ужасу братьев, тут же потерял сознание.
– Мирошка, помрет ведь Авдей!
– Тихо ты, Мотька, помолчи!
– Нельзя его тут бросать! Его кошки съедят.
– Да тьфу на тебя!
Решено было уложить Авдея на санки и везти с собой. Не похудей так сильно старший брат за последние недели, нипочем было бы ни вытащить его Мирону с Матвеем во двор. Но они справились, привязали Авдея к санкам и прикрыли овчинами. Сами натянули на себя побольше всякого тряпья, чтобы не замерзнуть, и принялись откапывать створки занесенных снегом и заледенелых ворот. Через полчаса, взявшись за привязанные к саням две веревки, а другими руками – друг за друга, чтобы не упасть под порывами ветра и колючего снега, братья побрели через большой, занесенный снегом луг к видневшимся вдалеке ивам.
***
Когда Мирон Артемонов и Хитров прибыли к месту расположения деревни, где должна была скрываться вторая часть казачьего отряда, они, долго ехав вниз и вниз по деревенской дороге через поля и луга, увидели перед собой только кромку леса, от которой расходился в стороны густой, пахнущий гнилью и сыростью туман. Вглубь леса уходила едва заметная колея, по которой с трудом могла проехать одна крестьянская телега, и то сидевшим на ней пришлось бы разводить в стороны ветви орешника и низко свисавшие лапы елей. Несмотря на разгар лета и сухость, промятые полосы колеи были почти доверху заполнены бурой водой, черно-белым месивом отражавшей нависавшие ветви и просветы между ними.
– Э, Архип Лукич, да ведь здесь болото!
– К черту! Хоть трясина. Поехали, Мирон, время дорого.
Архип пришпорил коня, и пустился было вместе со всей ротой в сторону колеи.
